Женя (jenya444) wrote,
Женя
jenya444

Categories:

Не ходите дети в Африку гулять


Сразу после войны году в 45м- 46м казалось, наверное, что все может измениться, что начнется новая жизнь. И отношение к СССР в Европе сильно изменилось, и среди эмигрантов тоже. Некоторые деятели культуры вернулись в Советский Союз, Вертинский, например, приехал еще в 43м. О том, что могло произойти (и происходило) с ними после возвращения есть любопытный фильм "Восток-Запад" с Меньшиковым.



Оказывается, в 46м пытались уговорить вернуться Бунина, единственного в то время русского писателя - лауреата Нобелевской премии. В Париже с Буниным встречался Константин Симонов. Под катом - отрывок из воспоминаний Адамовича.


За ходом военных действий Бунин следил лихорадочно и сетовал на союзников, медливших с открытием второго европейского фронта. Гитлеровцев он ненавидел и стал ненавидеть еще яростнее, когда вслед за сравнительно беспечными, даже добродушными итальянцами южная часть Франции была оккупирована именно ими. Каждый день тут же, в двух шагах, мы убеждались в их дисциплинированной бесчеловечности, каждый день давал нам возможность предвидеть то, во что они обратили бы мир в случае своего торжества.
   Бунин не в состоянии был себя сдерживать. Однажды я завтракал с ним в русском ресторане на бульваре Тамбетта, недалеко от моря. Зал был переполнен, публика была в большинстве русская. Бунин по своей привычке говорил очень громко и почти исключительно о войне. Некоторые из присутствовавших явно прислушивались к его словам, может быть, и узнали его. Желая перевести беседу на другие темы, я спросил его о здоровье, коснулся перемены погоды -- что-то в этом роде. Бунин, будто бравируя, во всеуслышание воскликнул -- не сказал, а именно воскликнул: -- Здоровье? Не могу жить, когда эти два холуя собираются править миром!
   Два холуя, т. е. Гитлер и Муссолини. Это была до крайности рискованно. По счастью, бунинская смелость последствий для него не имела. Но могло бы быть и иначе, т. к. доносчиков, платных или добровольных, так сказать, "энтузиастов", даже не требовавших за свои услуги вознаграждения, развелось в Ницце достаточно и некоторые были известны даже по именам.
   Когда мы вышли, я упрекнул Бунина в бессмысленной неосторожности. Он ответил: "Это вы -- тихоня, а я не могу молчать". И, лукаво улыбнувшись, будто сам над собой насмехаясь, добавил:
   -- Как Лев Николаевич!
   К концу войны, после освобождения Франции, Бунин вернулся в Париж еще полный сил и даже замыслов. Русский Париж в первые послевоенные дни находился в большом возбуждении. Было много споров, немало раздоров, а, пожалуй, еще больше иллюзий и надежд. Казалось, в жизни эмиграции наступает перелом, причем во Франции эти настроения распространились гораздо шире и быстрее, чем в Америке. Из Москвы, например, приехал Илья Эренбург, выразивший желание встретиться с молодыми эмигрантскими поэтами, что прежде было бы невозможно (пишу "молодыми поэтами" по давней, до сих пор удержавшейся привычке: Зинаида Гиппиус, однако, не без основания называла их еще в тридцатых годах "подстарками"). Вместе с Эренбургом приехал и Симонов, два или три раза встретившийся с Буниным.
   Об этих встречах Симонов не так давно рассказал в московской печати. В его воспоминаниях, по-моему, не все точно, впрочем, лишь в мелочах. Обед, о котором он пишет и на котором присутствовал и я, был не у Бунина, а у Бориса Пантелеймонова7, состоятельного человека, довольно популярного в то время писателя, которому покровительствовала Тэффи. Мне представляется, что именно у Пантелеймонова Бунин с Симоновым и познакомился, потому что я хорошо помню, как он с изысканной, слегка манерной, чуть ли не вызывающе старорежимной вежливостью обратился к нему, едва мы сели за стол:
   -- Простите великодушно, не имею удовольствия знать ваше отчество... Как позволите величать вас по батюшке?
   Если была встреча и до этого, как пишет Симонов, то очевидно совсем короткая, ограничившаяся рукопожатием.
   В начале обеда атмосфера была напряженная. Бунин как будто "закусил удила", что с ним бывало нередко, порой без всяких причин. Он притворился простачком, несмышленышем и стал задавать Симонову малоуместные вопросы, на которые тот отвечал коротко, отрывисто, по-военному: "Не могу знать".
   -- Константин Михайлович, скажите, пожалуйста... вот был такой писатель, Бабель... кое-что я его читал, человек бесспорно талантливый... отчего о нем давно ничего не слышно? Где он теперь?
   -- Не могу знать.
   -- А еще другой писатель, Пильняк... ну, этот мне совсем не нравился, но ведь имя тоже известное, а теперь его нигде не видно... Что с ним? Может быть, болен?
   -- Не могу знать.
   -- Или Мейерхольд... Гремел, гремел, даже, кажется, "Гамлета" перевернул наизнанку... а теперь о нем никто и не вспоминает... Отчего?
   -- Не могу знать.
   Длилось это несколько минут. Бунин перебирал одно за другим имена людей, трагическая судьба которых была всем известна. Симонов сидел бледный, наклонив голову. Пантелеймонов растерянно молчал. Тэффи, с недоумением глядя на Бунина, хмурилась. Но женщина эта была умная и быстро исправила положение: рассказала что-то уморительно-смешное. Бунин расхохотался, подобрел, поцеловал ей ручку, к тому же на столе появилось множество всяких закусок, хозяйка принесла водку -- шведскую, польскую, русскую, у Тэффи через полчаса оказалась в руках гитара, и обед кончился в полнейшем благодушии8.
   Знаю со слов Бунина, что через несколько дней он встретился с Симоновым в кафе и провел с ним с глазу на глаз часа два или даже больше. Беседа произвела на Ивана Алексеевича отличное впечатление: он особенно оценил в советском госте его редкий такт. Говорили они, вероятно, не только о литературе, должны были коснуться и политики. Думаю поэтому, что Симонов мог бы подтвердить правильность того, что я сказал о бунинских политических настроениях во время войны и после ее окончания.
Subscribe

  • За нашу и вашу победу

    Шёл домой от остановки иерусалимского трамвая. Прошёл угол улицы Бар Кохба и Партизанской.

  • их нравы

    На севере Израиля в долине Хула аисты устраиваются на ночлег на соснах и елях. Видели вблизи, как садился на дерево один такой птеродактиль. Видели,…

  • внимание к деталям

    Штирлиц брёл по улицам тихого немецкого городка. Голос за кадром: "Ничто не выдавало в нём советского разведчика — разве что волочившийся…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments