December 21st, 2007

osen'

Читая жж

Коле 2 года 8 месяцев. Склад ума - сугубо мужской.

Проговариваем с ним "Сказку о глупом мышонке", трагический финал.
- Прибежала мышка-мать, заглянула на кровать, ищет глупого мышонка, а мышонка...

Коля, траурным голосом:
-Угнали!
 

http://ejidna.livejournal.com/80865.html

Вспомнилась милая задачка Остера:

Оставив свою новую машину во дворе под окошком, папа пришел домой в 8 часов вечера и первым делом с ужасом на лице подбежал к окошку поглядеть, цела ли еще она. До 12 часов папа подбегал к окошку каждые пять минут. После 12 он бросался к окошку каждые три минуты. Сколько раз выглянул в окошко папа, если известно, что машину угнали только в 5 часов утра? 
 
osen'

Давид Самойлов


И ветра вольный горн,
И речь вечерних волн,
И месяца свеченье,
Как только стали в стих,
Приобрели значенье.
А так -- кто ведал их!

И смутный мой рассказ,
И весть о нас двоих,
И верное реченье,
Как только станут в стих,
Приобретут значенье.
А так -- кто б знал о нас!



 

Читаю тоненькую книжку Самойлова из серии "Проза Поэта". Он интересно пишет о том, как стал первым (и единственным?) переводчиком с албанского. Но одним из его первых переводов - был перевод поэмы с китайского: 

Я подумывал, где бы достать ещё перевод, и тут как раз пришёл Борис Слуцкий. Ему дали китайскую поэму вполне юбилейного содержания. Перевести её надо было за два дня.
Молодым поэтам всегда дают работу самую срочную, и они её берут – отчасти потому, что терять им нечего, а ещё потому, что не читали сборников «Мастерство перевода», где подробно доказывается, какое трудное и безнадёжное это дело – художественный перевод.
Китайскую поэму мы разделили пополам и разошлись, полные творческого рвения. О чём мы не догадались – договориться о размере. Поэтому через два дня выяснилось, что Слуцкий перевёл свою долю задумчивым амфибрахием, а я бодрым хореем.
Переводить заново не было ни времени, ни художественного смысла. Подумав, мы приняли мудрое решение: перед амфибрахием поставили римскую цифру I, а перед хореем – II. Поэма состояла как бы из двух частей. Она не была шедевром даже в подстрочнике, потому критика её обошла и никто, включая редактора, не заметил самовольного разделения поэмы. Этот второй мой перевод тоже был напечатан.