October 18th, 2010

osen'

Камбурова

Посмотрели вчера чудесный вечер Камбуровой. В интернет, по-видимому, выложена неполная версия того, что смотрела tania_al   Камбурова позвала к себе в театр гостей, там выступали разные люди, многие читали стихи. Кстати, про гостей милое стихотворение прочитал Иртеньев ("какое это счастье - гости в доме"). Норштейн прочитал чудесное стихотворение некого испаноязычного поэта, про то, как у него наречие не впихивается в строку, и все из-за этого летит в тартарары (с явной отсылкой к себе самому). Никита Высоцкий вместе с хозяйкой дома спел "В холода, в холода". Довольно смешно участники вечера перебрасывались баснями Эрдмана. Прозвучало еще одно стихотворение, которого я раньше не знал, думал Самойлов, - оказалось Левитанский. Надеюсь, что привожу его полностью (под катом). На вечере резануло несоответствие между "молодежью" и "стариками". Кроме того, что "молодёжи" было раз два и обчелся, она не тянула. Не думаю, что нынешнее поколение 30-40 летних сильно слабее "стариков", видимо, просто Камбурова с ними хуже знакома, она же приглашала друзей.

http://inna-kulishova.livejournal.com/144016.html
http://duns37.livejournal.com/777925.html

Кругом поют, кругом ликуют -
Какие дни, какие годы,
А нас опять не публикуют,
А мы у моря ждем погоды,

Collapse )


osen'

В октябре багрянолистом, девятнадцатого дня


15 октября 1827 — вчерашний день был для меня замечателен.
Приехав в Боровичи в 12 часов утра, застал я проезжающего в
постеле. Он метал банк гусарскому офицеру. Между тем я
обедал. При расплате недостало мне 5 рублей, я поставил их на
10 карту и карта за картой проиграл 1600. Я расплатился довольно
сердито, взял взаймы 200 руб. и уехал очень недоволен сам
собою. — На следующей станции нашел я Шиллерова Духовидца,
но едва успел прочитать я первые страницы, как вдруг подъехали
4 тройки с фельдъегерем. — Вероятно, поляки? сказал я
хозяйке. — Да, отвечала она, их нынче отвозят назад. — Я вышел
взглянуть на них.

Один из арестантов стоял опершись у колонны. К нему
подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною
бородою, в фризовой шинеле, и с виду настоящий жид — я и принял
его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели
во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною,
подумав, что он был потребован в Петербург для доносов или
объяснений. Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я
невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга —
и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия.
Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с
угрозами и ругательством — я его не слышал. Кюхельбекеру
сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и
ускакали. — Я поехал в свою сторону. На следующей станции
узнал я, что их везут из Шлиссельбурга — но куда же?


А через четыре дня, 19го октября, лицеисты встретятся на квартире у Яковлева. В тот вечер Пушкин сочинит
 
Бог помочь вам, друзья мои,
В заботах жизни, царской службы,
И на пирах разгульной дружбы,
И в сладких таинствах любви!
Бог помочь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море,
И в мрачных пропастях земли!

Нельзя сказать, что наш класс был столь же дружен, что, конечно, обидно. Но встречаются и дружные выпуски.