Женя (jenya444) wrote,
Женя
jenya444

Categories:

Принадлежность

Есть много замечательных историй о преемственности поколений. Пианист Наум Штаркман, говорил, что он - ученик Игумнова. Игумнов учился у Зилоти. Зилоти в свою очередь брал уроки у Листа. Лист занимался в Вене у Карла Черни, а Черни брал частные уроки у Бетховена. Коллоквиумы на физфаке мичиганского университета проходят по средам потому, что Вельтман хотел, чтобы всё оставалось так же, как было при Уленбеке, а Уленбек настаивал на том, чтобы коллоквиумы были по средам, потому что именно по средам они проходили в Лейдене у его научного руководителя - Эренфеста.

Такие цепочки нам важны, потому что мы стремимся "принадлежать", мы не сами по себе, а часть или продолжение школы, научной или музыкальной. Такая потребность в "принадлежности", культурной, исторической, географической, этнической в том или ином виде есть у всех, одному в поле всегда тяжело. В свое время на шахматном форуме один историк (моего возраста) мимоходом сказал нечто типа "когда мы закатали под лёд тевтонцев". Вот это уверенное "мы" про события 800-летней давности, вот это ощущение сопричастности произвело тогда на меня сильное впечатление. Я вспомнил про это, прочитав небольшое эссе Юрия Карабчиевского "Принадлежность", написанное в феврале 92го года в Иерусалиме. В июле 92го он (вернувшись в Москву) покончил с собой. Эссе (полностью - под катом) заканчивается так:

Нет у меня родословной и уже не появится. А самое главное: мне ее и не надо, даром будут давать - не возьму. Не свои мне ни дружинники в кольчугах, стрельцы в кафтанах; ни те полуголые мужики с ножами, кинжалами - никто мне из них не друг, и никто не родственник. Вся моя принадлежность лишь в настоящем и самом ближайшем прошлом. И если она сейчас распадется, растворится о общем российском хаосе, то и останусь я один вне истории и географии. Страшно подумать, но исключить нельзя.

Скажите, а вам важны эти корни, какое-то ощущение исторической принадлежности? Ощущаете ли вы причастность к событиям более давним, чем два-три поколения назад? Какая еще принадлежность вам важна?


Юрий Карабчиевский, "ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ"

Я хорошо помню, когда впервые об этом подумал. В октябре позапрошлого года, на углу проспекта Калинина и проспекта Маркса. Я вышел на улицу из голубого особняка самого центрального из советских издательств, где только что вышла в свет моя книга самая, может, антисоветская, написанная в самые советские времена. Я крутил в голове все эти дурацкие словосочетания, их неожиданное совмещение таких будто бы несовместимых, казалось мне замечательным чудом, я был весел, возбужден, почти молод, и едва ли не счастлив. На самом деле именно этих оснований для радости у меня не было. На самом деле советская власть так и не совместила себя с моей книгой, она ускользнула в последний момент, предоставив мне радоваться мнимой победе. В этой партии просто записали баранку. Но тогда я был весел и возбужден. Цепь ассоциаций была примерно такая: центральное издательство — библиотека Ленина — русская литература — русская культура — мировая культура — Россия — мир — я — все! И тут я увидел Кремль. Тот самый, которого так и не увидел Венечка. Мне повезло больше: я увидел.

Я взглянул на высокие зубчатые стены, которые до этого видел, конечно, бесчетное количество раз, и вдруг впервые в жизни представил себе явственно, что в промежутке между зубцами льют смолу и кипяток на татарско-печенежских захватчиков наши добрые в красных кафтанах молодцы. И что-то враз в моей гладкой радости треснуло. Нет, я знал, конечно, что именно с этих стен ничего такого скорее всего не лили, лили с деревянных, да еще может быть с белокаменных, и не то, чтобы мне в этот самый момент стало больше жаль нападавших татар, чем защищавшихся русичей, мне равно не было дела до тех и других, но именно это — не было дела, — и шибануло меня по башке. Я почувствовал, что столь важное понятие «Россия» ограничено для меня временем и системой знаков. И вот эти, лившие кипяток и смолу, явно не мои, чужие предки, и не чувствую я по отношению к ним никакого сродства, ни особой жалости, ни особой гордости. Они мне не ближе и важны, интересны, не более, чем какие-нибудь саксы, защищавшие Англию от десанта норманов. А тогда дальше: русская литература, культура? Это еще как-то понятно с 20-ым веком — он, действительно, мой, я — его. Но уже в 19-ом возникают трудности, а потом, если двигаться назад по шкале времени, начинается для меня просто тьмущая тьма, холод, чужбина. И дальше.

Если это, действительно, так, то значит в чем-то, быть может, и правы все эти черные, угрюмые, злые, что это их, а не моя страна, не вполне моя. Моя только лет на сто пятьдесят назад, не больше, а дальше — ихняя. И все дежурные мои возражения: погибший на этой земле и за эту землю отец, похороненные в ней деды и прадеды, я дальше деда никого не знаю, но уже наверное и его отец тоже в этой земле похоронен, не везли же его хоронить в Палестину! Все эти кладбищенские доказательства не работают, потому что ограничены во времени. Потому, что точно известно: не мои предки лили смолу и кипяток вот с этих стен на ползущих вверх татарско-печенежских захватчиков. Что же делать? Застрелиться, отравиться, повеситься или, может, уехать? «Уехать, уехать!» — с разных сторон закричали угрюмые люди в черном: Дмитрий Васильев, Василий Белов и Ицхак Перец, министр абсорбции Израиля. И я не послушался их, но уехал. Не совсем, но надолго. И вот уже скоро год, как живу в маленькой симпатичной стране, и никто мне не скажет: «Давай проваливай! Это все не твое, это все наше». А, напротив, все наперебой говорят: «Оставайся, приезжай насовсем. Это — твое».
— А как же предки? — говорю.
— Ну, с этим у тебя здесь полный порядок.
И показывают мне крепость Масада, где наши будто бы общие с ними предки почти две тысячи лет назад три года защищались от римских захватчиков. Скала шестьсот метров в длину, пятьсот в высоту. Три часа подниматься, если пешком, час спускаться. Девятьсот человек моих предков против десятков тысяч римлян. А когда стало ясно, что те все равно их захватят и распнут мужчин на крестах, и детей отдадут в рабство, а женщин солдатам, они разделились на десятки и бросили жребий, и кому выпало, тот заколол остальных, а потом оставшиеся сделали так же. И последний сам покончил с собой. И когда ворвались римляне в крепость, то не нашли ни одного живого. Вот такая вышла победа.

И я стоял на огромной скале, и представлял себе тех людей, героически убивавших своих детей и родителей, и грешно сказать, но и к ним тоже не чувствовал никакого сродства, и не верил, что они хоть в каких-то своих чертах могут иметь ко мне отношение. Я потом вернулся в Иерусалим, прошел по улицам, поглазел на сефардских девушек, удивительно красивых: ни одной дурнушки; на крепких коротко стриженных спортивных парней, и подумал: «Дай им всем Бог добра. Но поздно мне менять принадлежность: вот так вдруг ее не почувствуешь». И вообще нет ее у меня в отдаленном прошлом. Нет у меня родословной и уже не появится. А самое главное: мне ее и не надо, даром будут давать — не возьму. Не свои мне ни дружинники в кольчугах, стрельцы в кафтанах; ни те полуголые мужики с ножами, кинжалами — никто мне из них не друг, и никто не родственник. Вся моя принадлежность лишь в настоящем и самом ближайшем прошлом. И если она сейчас распадется, растворится о общем российском хаосе, то и останусь я один вне истории и географии. Страшно подумать, но исключить нельзя.

Иерусалим,
февраль 1992

P.S. http://jenya444.livejournal.com/254895.html

Subscribe

  • Иерусалимский Либерман

    К представленному тут ( https://classic-art-ru.livejournal.com/525846.html) автопортрету Либермана 1913 года добавлю его автопортрет 1920 года, оба…

  • За нашу и вашу победу

    Шёл домой от остановки иерусалимского трамвая. Прошёл угол улицы Бар Кохба и Партизанской.

  • их нравы

    На севере Израиля в долине Хула аисты устраиваются на ночлег на соснах и елях. Видели вблизи, как садился на дерево один такой птеродактиль. Видели,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 66 comments

  • Иерусалимский Либерман

    К представленному тут ( https://classic-art-ru.livejournal.com/525846.html) автопортрету Либермана 1913 года добавлю его автопортрет 1920 года, оба…

  • За нашу и вашу победу

    Шёл домой от остановки иерусалимского трамвая. Прошёл угол улицы Бар Кохба и Партизанской.

  • их нравы

    На севере Израиля в долине Хула аисты устраиваются на ночлег на соснах и елях. Видели вблизи, как садился на дерево один такой птеродактиль. Видели,…