Женя (jenya444) wrote,
Женя
jenya444

Category:

Щербаков, подборка стихов, пост 1

В своё время Щербаков говорил, что он занимается созданием "ритмически интонированных текстов", и что это не поэзия ("я не поэт"), хотя технически имеет нечто общее с поэзией. На одном из концертов я попросил объяснить эту разницу чуть подробнее. Щербаков ответил так (дословно): "Назвать себя поэтом можно имея сколько-нибудь оригинальное языковое мировоззрение; это всякий раз целый мир, и всякий раз фактически новый поэтический язык. Никакой новизны в моих текстах (даже если не слышать, что они поются, а, допустим, прочесть) я не нахожу. Методы мои чрезвычайно традиционны (в том, что касается словесной стороны). Поэтому на мой взгляд в строгом смысле этого слова поэзией это не считается. Ну, если что-нибудь стало понятнее, я рад, хотя мне не кажется, что я был на высоте ораторского искусства сейчас".

Отношение к поющимся текстам часто хуже, чем к поэзии, это считается не таким "высоким" жанром. Престижность премии определяется списком получивших её, так и престижность жанра определяется набором авторов, писавших в нём. Так или иначе мне хотелось бы поместить подборку стихов для тех, кто предпочитает прочесть до того, как услышать мелодию; gingema и dyrbulschir, это вам. Материала много, поэтому это будет серия постов, стихи даются в хронологическом порядке. Итак, с чего всё начиналось, 1982 - 1986 гг.

ФЕВРАЛЬ

Ах, оставьте вашу скуку!
Я не верю в вашу муку.
Дайте руку, дайте руку
и забудьте про мораль.
Повернитесь вы к окошку,
там увидите дорожку,
где уходит понемножку
восемнадцатый февраль.

Я скатился со ступенек,
был букет, остался веник.
Нету денег, нету денег
и не будет, как ни жаль...
Вы прекрасны, дорогая!
Я восторженно моргаю,
но попутно прилагаю
восемнадцатый февраль.

Восемнадцатая вьюга
вновь меня сшибает с круга.
Восемнадцатой подругой
вы мне станете едва ль.
Пусть меня не хороводит
ваша ласка в непогоде.
Я и рад бы, да уходит
восемнадцатый февраль.

Вот такой - не по злобе я,
просто стал ещё слабее
и прикинулся плебеем,
романтичный, как Версаль.
А тонуть я буду в спирте...
Дорогая, вы не спите?
Я уйду, вы мне простите
восемнадцатый февраль.

А зачем же нам тоска-то?
А весна уже близка так.
А достать бы нам муската
и разлить его в хрусталь!
Я все раны залатаю,
я растаю, пролетая,
я дарю вам, золотая,
восемнадцатый февраль.

1981

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Спит Гавана, спят Афины,
спят осенние цветы.
В Чёрном море спят дельфины,
в Белом море спят киты.
И подбитая собака
улеглась под сонный куст,
и собаке снятся знаки Зодиака,
сладковатые на вкус.

     Та-ра-рам-па, гаснет рампа,
     гаснет лампа у ворот.
     День уходит, ночь приходит,
     всё проходит, всё пройдёт.
     Путь не длинный, не короткий,
     посвист плётки, запах водки,
     кратковременный ночлег,
     скрипы сосен корабельных,
     всхлипы песен колыбельных,
     дальний берег, прошлый век...

И висит туман горячий
на незрячих фонарях.
И поёт певец бродячий
о далёких островах,
о мазуриках фартовых,
о бухарской чайхане,
и о грузчиках портовых,
и немного обо мне.

     И о том, что кто-то бродит,
     ищет счастье - не найдёт,
     и о том, что всё проходит,
     всё проходит, всё пройдёт...
     Век прошёл; у нас всё то же.
     Ночь прошла, прошёл прохожий,
     путник дальше захромал,
     смолк певец, ушла собака...
     Только знаки Зодиака
     да дождинок бахрома.

Ночь уходит, день приходит,
всё проходит, всё проходит...

1982

КОРАБЛИК

(студенческая прощальная)

Кончался август, был туман, неслась Галактика.
По речке плыл катамаран, кончалась практика.
А мы навстречу по реке шли на кораблике
и рассуждали о грехе и о гидравлике.
Сердечный гам, словесный хлам, ни слова в простоте.
С катамарана люди нам кричали: «Здравствуйте!»
Дай Бог вам счастья или чуда за скитания!
Но вы туда, а мы оттуда. До свидания.

Добра пора, туман - труха, вода мудра в реке.
А что мы смыслили в грехах, а что в гидравлике?
Да, ни словечка в простоте, моя прекрасная!
Какая чушь, зато хоть тема безопасная.
Мы всё поймём, мы обойдём и впредь условимся.
Не то за старое начнём - не остановимся.
Грехи - как камни из реки, сосёт под ложечкой.
Не отпускай мне все грехи, оставь немножечко.

Дал течь кораблик, стал тонуть, стоял и протекал.
Мы все спасались как-нибудь, кончалась практика.
Я ж отпустил синицу вновь, ловя журавлика.
Вот весь и грех, и вся любовь, и вся гидравлика.
Зачем, чего там объяснять!.. давно всё понято.
И неудобно как-то ждать, когда прогонят-то.
Тони, корабль, лети, журавль, а мы бескрылые.
Сокрой, туман, катамаран, прощайте, милые!

1982

* * *

Южный ветер. Дальний путь. Разменяйте сдачу.
Мы вернёмся в этот край только через год.
Гавань милую свою покидая, плачу.
Кто там скажет, через год - что произойдёт?

Кто родится, кто умрёт... А почём я знаю!
Что случится, чья возьмёт, кто король, кто шут?
Чьи останки заберёт колыбель земная,
чьи обломки по морям ветры повлекут?

...Всё, конечно, пустяки, чехарда и шалость.
Эту песню я пою тоже просто так.
В этой песне всё сплелось и всё перемешалось.
И смешит меня чуть-чуть ваша простота.

Я увижу пики гор, льдов гренландских саван,
зелень джунглей, гладь пустынь, прелести саванн.
И забуду навсегда дорогую гавань,
запивая коньяком аромат «гаван».

Вот тогда-то вы, друзья, станьте и постойте.
И подумайте: а что там будет через год!
Вот тогда-то вы, друзья, эту песню спойте,
и ко мне её печаль ветер донесёт.

Я услышу тихий стон сгорбленных атлантов,
клики чаек, вечный плач брошенных и вдов,
хрипы тощих лошадей и толстых маркитантов -
всё сольётся для меня во единый вздох.

И пойму, что вышел срок, - возвращайся, странник!
Где-то мир, а где-то дом, сад и сыновья.
И кому-то где-то там нужен некий странный,
вздорный, милый человек. Вот такой, как я.

Что там будет через год? Что там через триста?
Я, конечно, не вернусь, песенка проста.
Но пусть, за ради Бога, ждёт меня дорогая пристань
и в молитве помянут женские уста.

1982

КИБИТКА

Всё скрылось, отошло, и больше не начнётся.
Роман и есть роман. В нём всё как надлежит.
Кибитка вдаль бежит, пыль вьётся, сердце бьётся.
Дыхание твоё дрожит, дрожит, дрожит.
И проку нет врагам обшаривать дорогу,
им нас не отыскать средь тьмы и тишины.
Ведь мы теперь видны, должно быть, только Богу.
А может, и Ему - видны, да не нужны.

А где-то позади, за далью и за пылью
остался край чудес. Там человек решил,
что он рождён затем, чтоб сказку сделать былью.
Так человек решил. Да, видно, поспешил.
И сказку выбрал он с печальною развязкой,
и призрачное зло в реальность обратил.
Теперь бы эту быль обратно сделать сказкой,
да слишком много дел и слишком мало сил.

А мы всё мчимся вдаль, печаль превозмогая,
как будто ничего ещё не решено,
как будто век прожив и всё-таки не зная,
что истина, что нет, что свято, что грешно.
И бесконечен путь, и далека расплата.
Уходит прочь недуг, приходит забытьё.
И для меня теперь так истинно, так свято
чуть слышное в ночи дыхание твоё.

1983

ВИШНЁВОЕ ВАРЕНЬЕ

Теперь на пристани толпа и гомонит, и рукоплещет:
из дальних стран пришёл корабль, его весь город ожидал.
Горит восторгом каждый лик, и каждый взор восторгом блещет.
Гремит салют, вздыхает трап, матросы сходят на причал.
Сиянье славы их слепит, их будоражит звон регалий,
у них давно уже готов ошеломляющий рассказ -
как не щадили живота, и свято честь оберегали,
и всё прошли, и превзошли, и осознали лучше нас.

Ты знаешь, я не утерплю, я побегу полюбоваться,
я ненадолго пропаду, я попаду на торжество.
Ну сколько можно день и ночь с тобою рядом оставаться
и любоваться день и ночь тобой - и больше ничего!
Ведь мы от моря в двух шагах, и шум толпы так ясно слышен.
Я различаю рокот вод, я внемлю пушечной пальбе.
А ты смеёшься надо мной, ты ешь варение из вишен
и мне не веришь ни на грош, и я не верю сам себе.

Вот так идёт за годом год, вокруг царит столпотворенье,
и век за веком растворён в водовороте суеты.
А ты ужасно занята, ты ешь вишнёвое варенье,
и на земле его никто не ест красивее, чем ты.
Изгиб божественной руки всегда один и вечно новый,
и в ложке ягодка блестит, недонесённая до рта...
Не кровь, не слёзы, не вино - всего лишь только сок вишнёвый.
Но не уйти мне от тебя и никуда, и никогда.

1984

МАРИЯ

Столько разных людей утешала ты.
Не смолкают людей голоса.
О, Мария! Смешны мои жалобы.
Но прекрасны твои небеса.

Не умею добраться до истины,
не умею творить чудеса.
О, Мария! В огне мои пристани,
но безбрежны твои небеса.

Наступает предел всем пристрастиям,
нет ни друга, ни верного пса.
О, Мария! Конец моим странствиям
объявляют твои небеса.

Были поросли бед, стали заросли.
Завещание я написал.
О, Мария! Грустны мои замыслы,
но грустны и твои небеса.

1984

МАЛЕНЬКАЯ ХОЗЯЙКА

Никто из нас не знал надёжнее лазейки
из царства холодов в республику тепла:
Мы собирались все у маленькой хозяйки,
она была всегда мила и весела.

И в долгий летний день, и в зимний день короткий -
неведомо за что съедали нас дела;
но вечером мы все у маленькой красотки
сходились, и она всегда была мила.

Сходились голоса, сплетались интересы,
не портила бесед ни ссора, ни вражда.
И все мы вновь и вновь у маленькой принцессы
встречались, и она... она была всегда.

Её любили все - чем дальше, тем сильнее.
Никто не знал, когда всё это началось:
чем лучше было нам, когда мы были с нею,
тем хуже было нам, когда мы были врозь.

И приближался крах весёлой нашей шайки,
поскольку где любовь - там ревность и раздор.
До некоторых пор у маленькой хозяйки
не видывали ссор, но с некоторых пор -

мы, перья распустив, вытягивали шеи,
сверкая в полутьме огнём ревнивых глаз.
Чем дальше, тем острей, чем дольше, тем сильнее
претензии росли у каждого из нас.

И так за часом час - никак не разберёмся,
и каждый наконец решил себе тогда,
что надо уходить, не то передерёмся,
и вот мы разошлись - обратно в холода.

А милый наш кумир, прелестная игрушка,
стояла у окна, глядела нам вослед.
Она любила всех, ей было очень грустно,
не менее, чем нам. Но, может быть, и нет...

1984

БИЛЛИ

Где-то в горах высоких или в песках далёких -
Билли, один из многих славных ребят.
К пыли давно привычный, Билли - солдат обычный,
Билли - солдат отличный, бравый солдат.
Билли задачу знает, службу несёт.
Билли идёт, стреляет, смотрит вперёд.
Билли, большой и сильный, Билли, такой красивый,
Билли шагает, Билли поёт.

        Good-bye, good-bye my home.
        Good-bye, good-bye my mummy.
        Good-bye, good-bye my baby.
        Good-bye my love.

Сколько деньков проплыло, сколько годков пробило,
сколько красоток было - не сосчитать.
Эти красотки, Билли, впрочем, тебя любили
очень, теперь забыли, впрочем - плевать.
Тропы твоих колоний зовут вперёд.
Строки твоих симфоний ветер орёт.
Танки грызут планету, янки идёт по свету,
янки стреляет, янки поёт.

        Good-bye, good-bye my home.
        Good-bye, good-bye my mummy.
        Good-bye, good-bye my baby.
        Good-bye my love.

Где вы, подружки Билли? Зря вы его любили.
Билли лежит в могиле, плачьте навзрыд.
Бывший лихой любовник Билли, почти полковник
Билли, теперь покойник. Билли убит.
В краю чужом убили Билли, и вот -
в строю на месте Билли Томми идёт.
Томми, большой и сильный, Томми, такой красивый,
Томми шагает. Томми поёт.

        Good-bye, good-bye my home.
        Good-bye, good-bye my mummy.
        Good-bye, good-bye my baby.
        Good-bye my love.

1985

ДУША

Оставлю всех, пройду повсюду,
пускай ни с чем, но не в долгу.
Себя раздам, тебя забуду,
мне всё равно, я всё могу.
А вот душа... она не может,
небесный свет в неё пролит,
неясный зов её тревожит,
она поёт, она болит.

И пусть вдали над цепью горной
уже взлетел, уже возник
мой монумент нерукотворный,
я сам себе его воздвиг.
А всё ж душа ему не рада,
не укротить её никак.
Она парит, и ей не надо
ни гор златых, ни вечных благ.

Когда ж беда сомкнёт объятья,
ничем я ей не возражу.
Родимый край пришлёт проклятья,
в чужих краях ответ сложу.
И лишь душа неколебима,
в грязи чиста, в беде честна.
Всё так же ей горька чужбина
и сладок дым Отечества.

1985

* * *

Когда бы ты была великой королевой,
служил бы я тогда поэтом при дворе.
Я б оды сочинял направо и налево,
я б гимны сочинял и ел на серебре.
Творил бы я легко, отважно и с любовью,
и песенки мои запел бы весь народ:
и самый высший свет, и среднее сословье,
и разный прочий люд, и даже всякий сброд.

Не знаю, сколько дней блаженство бы продлилось,
но знаю, что финал печален и смешон:
увы! настал бы час, когда монаршья милость
сменилась бы на гнев, и я бы был казнён.
И есть тому резон, и есть на то причина:
раз я придворный бард, обязанность моя -
воспеть тебя, тебя, прекрасная regina,
а этого как раз не стал бы делать я.

Творя и день и ночь, я мог бы, пункт за пунктом,
восславить всех и вся, и только о тебе
ни слова б я не спел, а это пахнет бунтом!
И вздёрнули б меня на первом же столбе.
И всё лишь оттого, что вряд ли во Вселенной
для оды в честь твою есть должный слог и тон.
И будь я хоть Гомер - ты лучше, чем Елена.
И будь я хоть Шекспир - ты краше Дездемон!

Пусть не царица ты, а я не твой придворный,
и пусть меня никто пока что не казнит,
а всё ж, едва лишь я твой образ непокорный
возьмусь живописать, перо мое дрожит.
Всё более любить, всё более немея,
придётся мне всю жизнь, покорствуя судьбе.
Но если я не прав, пускай меня немедля,
сегодня же казнят, на первом же столбе!

1985

РОМАНС 1

Давным-давно, мой бедный брат, оставил ты дела.
Слепой недуг душой твоей владеет безраздельно.
С тех пор, как чей-то чудный взор смутил тебя смертельно -
кумира славят день и ночь твои колокола.
Ужель напрасен ход времён, и нынче, словно встарь,
стремленья наши так темны, кумиры так жестоки?
Зачем, скажи, ты в этот храм принёс свои восторги?
Зачем так скоро жизнь свою ты бросил на алтарь?

Ужель затем, чтобы, когда она уйдёт совсем,
Однажды вдруг поведать мне печально и мятежно
о том, что ты любил её так искренно, так нежно,
как более не дай ей Бог любимой быть никем?
Я знал тебя в тяжёлый час и в битве, и в игре.
Ты утешений не просил и головы не вешал.
Но сей недуг страшней других, и я б тебя утешил,
когда б не тлела жизнь моя на том же алтаре.

Давным-давно, мой бедный брат, мне твой недуг знаком.
И он знаком не только мне, сжигает он полмира.
И славит гибельный огонь владычество кумира.
Но сами мы его зажгли в язычестве своём.
И что поделать, если уж горит огонь, горит,
и всё никак не стихнет дрожь от давнего испуга,
и скрип колёс, и шум кулис, и тёплый ветер с юга
одно и то же вновь и вновь мне имя говорит...

1985

РОМАНС 2

Что отнято судьбой, а что подарено, -
в конце концов, не всё ли мне равно?
Так странно всё - что было бы, сударыня,
печально, если б не было смешно...
И я - не тот: ничуть не лучше всякого,
и вы - не та: есть краше в десять раз.
Мы только одиноки одинаково,
и это всё, что связывает нас.

Когда один из нас падёт, поверженный,
другой - и не заметит впопыхах.
Зачем же я пред вами, как помешанный,
и слёзы лью, и каюсь во грехах?
Зачем дрожу, зачем порхаю по небу,
и жду чудес, и всё во мне поёт?
Зачем, зачем... Пускай ответит кто-нибудь,
конечно, если что-нибудь поймёт...

Простите мне, что диким и простуженным
ворвался к вам средь зимней тишины.
Не то беда, что я давно не нужен вам,
беда - что вы мне тоже не нужны...
И всё ж - сама судьба с её ударами,
капризами и ранами потерь -
ничто пред блеском ваших глаз, сударыня,
он светит мне. Особенно теперь,

теперь - когда невзгоды приключаются
всё чаще, всё смертельней бьют ветра,
и кажется, что дни мои кончаются
и остаются только вечера...
Сияйте ж мне, покуда не отмечено
печатью лет ни сердце, ни чело!
И, видит Бог, сказать мне больше нечего,
да больше - и не скажешь ничего...

1985

* * *

Помнишь, как оно бывало? Всё горело, всё светилось,
утром солнце как вставало, так до ночи не садилось.
А когда оно садилось, ты звонила мне и пела:
«Приходи, мол, сделай милость, расскажи, что солнце село».
И бежал я, спотыкаясь, и хмелел от поцелуя,
и обратно брёл, шатаясь, напевая «аллилуйя».
Шёл к приятелю и другу, с корабля на бал и с бала
на корабль - и так по кругу, без конца и без начала.

На секунды рассыпаясь, как на искры фейерверка,
жизнь текла, переливаясь, как цыганская венгерка.
Круг за кругом, честь по чести, ни почётно, ни позорно...
Но в одном прекрасном месте оказался круг разорван.
И в лицо мне чёрный ветер загудел, нещадно дуя.
А я даже не ответил, напевая «аллилуйя».
Сквозь немыслимую вьюгу, через жуткую позёмку
я летел себе по кругу и не знал, что он разомкнут.

Лишь у самого разрыва я неладное заметил
и воскликнул: «Что за диво!» Но движенья не замедлил.
Я недоброе почуял, и - бессмысленно, но грозно -
прошептал я «аллилуйя», да уж это было поздно.
Те всемирные теченья, те всесильные потоки,
что диктуют направленья и указывают сроки,
управляя каждым шагом, повели меня, погнали
фантастическим зигзагом по неведомой спирали.

И до нынешнего часа, до последнего предела
я на круг не возвращался. Но я помню, как ты пела.
И уж если возвращенье совершить судьба заставит,
пусть меня моё мгновенье у дверей твоих застанет.
Неприкаянный и лишний, окажусь я у истока.
И пускай тогда Всевышний приберёт меня до срока.
А покуда ветер встречный всё безумствует, лютуя, -
аллилуйя, свет мой млечный! Аллилуйя, аллилуйя...

1986

ПЕСНЯ ПАЖА

Вот так пропел небесный шансонье,
вот так решили каверзные боги:
три брата было нас в одной семье,
и каждый шёл по собственной дороге.
Один мой брат решил стать моряком
и бороздить земные параллели.
Другой увлёкся карточным столом.
А я в любви признался королеве.

И дрогнул мрамор, горн запел вдали,
согласье глаз решило час свиданья.
И в тот же день монарху донесли,
что я - соперник, стоящий вниманья.
Один мой брат уплыл на остров Крит,
другой приник к азартному притону.
А я пока печально знаменит
как паж, имевший виды на корону.

Летели годы, вихрями дрожа,
и день за днём, услужлив и покорен,
я был доволен должностью пажа
и вход имел в заветные покои.
Один мой брат открыл архипелаг
и имя дал своё местам открытым.
Другой блистал, рискуя так и сяк.
А я прослыл придворным фаворитом.

Не горд, не знатен, даже не богат,
я с королевой счастье знал иное.
И был король бессовестно рогат,
и нож точил - расправиться со мною.
Один мой брат на дальних островах
нашёл покой, уставши куролесить.
Другой, рискнув, продулся в пух и прах.
Ну а меня король велел повесить.

И всё же братьев я не посрамил,
но воплотил их сил соединенье:
я, как моряк, стихию бороздил
и, как игрок, молился о везенье.
Я тоже мог прославиться в другом,
я тоже мог, иному вняв напеву,
стать мореходом или игроком.
Но я, увы, влюбился в королеву...

1986

* * *

Под знаменем Фортуны, до боли, до дрожи,
настраивал я струны, прости меня, Боже!
И пел в восторге диком о счастье великом.
А счастье было сладко, но редко и кратко.

Отцвёл мой дальний берег давно и напрасно.
Звезда моих Америк взошла и погасла.
Поднявшись из долины почти до вершины,
я двинулся обратно, зачем - непонятно.

Капризные арены мой дар погубили,
корыстные царевны мой жар потушили.
Одна на свете дама, и та - моя мама,
меня любила просто, ни за что, ни про что.

Смычок пришёл в негодность, струна истрепалась,
моя былая гордость до дна исчерпалась.
Людей просить не смею, царей не имею.
Тебя просить негоже, и всё же, о Боже!

Пройдя любовь-измену от края до края,
всему нашёл я цену. Цена небольшая.
Не дай мне, Боже, боле ни дрожи, ни боли,
взамен всего такого - Ты дай мне покоя.

Пускай дымятся где-то и степи, и горы.
Куда в мои-то лета мне эти просторы!
Пускай в иные страны текут океаны,
зачем, зачем, Владыко, мне столько воды-то!

Ручей, очаг и ложе - не больше, о Боже.
Избавь мой слабый гений от всяких учений.
Не нужно мне Сорбонны, но дай мне свободы!
И я, презрев лавины, дойду до вершины.

До горнего утёса, до высшего класса,
до главного вопроса, до смертного часа,
когда в одеждах белых сквозь первые вьюги
на мой отцветший берег слетят Твои слуги.

1986

* * *

Пустые бочки вином наполню,
расправлю вширь паруса-холсты.
Прости-прощай, ничего не помню,
рассвет настал, небеса чисты.
Начну с рассвета, пойду к закату.
Там, на закате, уже весна.
Покуда плыть хорошо фрегату,
пирату жить хорошо весьма.

Восток горячий хрустит поджаристо,
где-то слышен металл.
Но ты, Мария, не плачь, пожалуйста,
час ещё не настал.
Из бури выйду, из драки вылезу,
сколь меня ни трави.
Одно лишь есть, чего я не вынесу, -
это слёзы твои.

Но час ещё не настал...

Чужие люди твердят порою,
что невсамделишный я пират.
Да, я не живу грабежом и кровью,
и это правду они говорят.
Скорей я мог бы царей потешить,
сойти на берег, овец пасти...
Но чтобы других убивать или вешать,
что вы, Бог меня упаси!

Повис над морем туман безжалостный,
белый, как молоко.
Но ты, Мария, не плачь, пожалуйста,
смерть ещё далеко.
Ничто не вечно, бояться нечего,
сядь, смолчи, пережди,
не верь прохожему опрометчиво,
всё ещё впереди.

Да... смерть... ещё далеко...

И пусть вовеки не быть возврату,
и всё кругом застелила тьма.
Покуда плыть хорошо фрегату,
пирату жить хорошо весьма.
Никто стихии не одолеет,
ни я, ни люди, ни корабли.
Но не погибну, покуда тлеет
во мгле страданья огонь любви.

И я мечтаю, чтоб он пожаром
стал и объял бы моря.
Но ты, Мария, не плачь, пожалуйста,
это просьба моя
одна, но есть ещё и вторая:
к концу последнего дня
скажи священнику, умирая,
о том, что помнишь меня...

Всё ещё впереди...
Смерть ещё далеко...
Не плачь!..

1986

* * *

Там, где шелестят, оседая,
медленной реки берега,
вечная звезда золотая
над землёй висит как серьга.

Там, где нет ни зноя, ни жажды,
ни грозы, ни снега, ни льда, -
край, где мне б родиться однажды
и потом уснуть навсегда.

Где вокруг шатров, средь долины
вольные костры расцвели,
гулкие поют тамбурины,
влажные шумят ковыли...

Край Земли.

Но случилось так, что чужбине
всё я отдал, чем обладал.
Жил в гордыне, брёл по пустыне,
скорых перемен ожидал.

Свет надежд и тьму заблуждений -
всё воспринимал как дары.
На руках моих - кровь сражений,
на ногах моих - кандалы.

И уже ни счастья, ни Бога
мне судьба в пути не сулит.
Спят холмы, клубится дорога,
вязким зноем дышит зенит...

Бог молчит.

1986

ТРУБАЧ

- Ах, ну почему наши дела так унылы?
Как вольно дышать мы бы с тобою могли!
Но - где-то опять некие грозные силы
бьют по небесам из артиллерий Земли.

- Да, может, и так, но торопиться не надо.
Что ни говори, неба не ранишь мечом.
Как ни голосит, как ни ревёт канонада,
тут - сколько ни бей, всё небесам нипочём.

- Ах, я бы не клял этот удел окаянный,
но - ты посмотри, как выезжает на плац
он, наш командир, наш генерал безымянный,
ах, этот палач, этот подлец и паяц!

- Брось! Он ни хулы, ни похвалы не достоин.
Да, он на коне, только не стоит спешить.
Он не Бонапарт, он даже вовсе не воин,
он - лишь человек, что же он волен решить?

- Но - вот и опять слёз наших ветер не вытер.
Мы побеждены, мой одинокий трубач!
Ты ж невозмутим, ты горделив, как Юпитер.
Что тешит тебя в этом дыму неудач?

- Я здесь никакой неудачи не вижу.
Будь хоть трубачом, хоть Бонапартом зовись.
Я ни от кого, ни от чего не завишу.
Встань, делай как я, ни от чего не завись!
И, что бы ни плёл, куда бы ни вёл воевода,
жди, сколько воды, сколько беды утечёт.
Знай, всё победят только лишь честь и свобода,
да, только они, всё остальное - не в счёт...

1986

* * *

Я чашу свою осушил до предела,
что было - истратил дотла.
Судьба подарила мне всё, что хотела,
и всё, что смогла, отняла.
Подобно реке я блистал на свободе,
прекрасной мечтой обуян.
Мой путь состоялся, река на исходе,
и виден вдали океан.

Прости, моя радость, прости, моё счастье,
ещё высоки небеса,
но там вдалеке, где клубится ненастье,
чужие слышны голоса.
Не плачь, Бог с тобою, оставь сожаленья
о том, что исчезнет во мгле.
Пока не стемнело, хотя б на мгновенье
останься со мной на Земле.

1986
Subscribe

  • Везунки

    Для пересечения канадской границы нужно проделать следующие телодвижения. 1. Надо быть привитым и загрузить прививочную карточку в канадскую систему.…

  • Две Жанны

    24 июня 1901 года в Париже состоялась первая крупная выставка Пикассо. Художнику ещё не было 20 лет, а на выставке было показано чуть ли не 75 его…

  • Где мчится поезд Воркута — Ленинград

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 14 comments

  • Везунки

    Для пересечения канадской границы нужно проделать следующие телодвижения. 1. Надо быть привитым и загрузить прививочную карточку в канадскую систему.…

  • Две Жанны

    24 июня 1901 года в Париже состоялась первая крупная выставка Пикассо. Художнику ещё не было 20 лет, а на выставке было показано чуть ли не 75 его…

  • Где мчится поезд Воркута — Ленинград