Женя (jenya444) wrote,
Женя
jenya444

Category:

Щербаков, подборка стихов, пост 2

Продолжим наши игры. Впервые я услышал про Щербакова летом 89го, будущий муж сестры моей будущей жены (хорошо, а?) пел про шагающего Билли, гребя на байдарке по озеру Селигер. В начале 91-го я уехал в Израиль, и почти сразу Ю.А. переслала мне в Иерусалим из Москвы кассету песен, записанную на концертах. Эта кассета включала вещи из предыдущей и этой подборки, и уже по ней было ясно, что речь идёт о значительном поэте. Поэтому в моей хронологии "ранний" Щербаков заканчивается как раз тут, на рубеже 90-го и 91-го годов.

ПРОЩАНИЕ СЛАВЯНКИ

Когда надежды поют, как трубы,
их зов дурманит, как сладкий дым.
Они предельны, они сугубы,
и так несложно поверить им.
И вот - дорога, и вот - стоянка,
вокзал и площадь - в цветах, в цветах.
Восток дымится. Прощай, славянка!
Трубач смеётся, шинель в крестах.

Воспитан славой, к смертям причастен,
попробуй вспомни, ловя цветы,
какому зову ты был подвластен,
какому слову поверил ты...
Броня надёжна, тверда осанка,
припев беспечен: всё «ай» да «эй»...
А трубы просят: не плачь, славянка!
Но как, скажите, не плакать ей?

Пройдёт полвека. Другие губы
обнимут страстно мундштук другой.
И вновь надежды поют, как трубы.
Поди попробуй, поспорь с трубой.
А век не кончен, поход не начат.
Вокзал и площадь - в цветах, в цветах.
Трубач смеётся, славянка плачет.
Восток дымится. Земля в крестах.

1987

СЕЗОН ДОЖДЕЙ

Юго-Восток - ненастная страна.
Сезон дождей здесь тянется полгода,
и день за днём, с восхода до восхода,
лишь непогода царствует одна.
Вот и теперь - медлительный поток
сошёл с небес, томительно нахлынул,
всё изменил, всё сдвинул, опрокинул
и поглотил страну Юго-Восток.
Теченье вод, бескрайний караван,
не разобрать, где дно, а где поверхность...
Сезон дождей в смятение поверг нас,
затеяв свой унылый балаган.
Далёкий город облик корабля
приобретает в этой непогоде.
Но там никто по палубам не ходит
и не стоит на вахте у руля.

Матросы спят, им горе не беда.
В сезон дождей предписано уставом
всё время спать, прикинувшись усталым...
Корабль дымит, но с места - никуда.
Так, вероятно, греческий чудак -
силач-атлант, прикинувшись бессонным,
стоит и спит под небом невесомым,
но напрягает мышцы - просто так.
И лишь мой дом - в пустыне, как монах,
на полпути меж Югом и Востоком -
плывёт один, открытый всем потокам,
челном бесхозным путаясь в волнах.
Плыви, мой чёлн! Привыкни ко всему,
держись легко, скользи неторопливо.
Но встречным всем рассказывай правдиво,
как одиноко в море одному...

1987

AD LEUCONOEN

Не кричи, глашатай, не труби сбора.
Погоди, недолго терпеть.
Нет, ещё не завтра, но уже скоро -
Риму предстоит умереть.
Радуйся, торговец, закупай мыло,
мыло скоро будет в цене.
Скоро всё иначе будет, чем было.
А меня убьют на войне.

Не зевай, историк, сочиняй книгу,
наблюдай вращенье Земли.
Каждому столетью, году, дню, мигу,
сколько надлежит, удели.
Ветер подымается, звезда меркнет,
цезарь спит и стонет во сне.
Скоро станет ясно, кто кого свергнет.
А меня убьют на войне.

Смейся, Левконоя, разливай вина,
знать, что будет, ты не вольна.
Можешь мне поверить, по всему видно,
что тебя не тронет война.
Знать, что будет завтра, - много ль в том толка!
Думай о сегодняшнем дне.
Я ж, хотя и знаю, но скажу только,
что меня убьют на войне.

1987

КОВЧЕГ НЕУТОМИМЫЙ

Надежды прочь, сомнения долой,
забыты и досада, и бравада.
Граница между небом и водой
уже неразличима, и не надо.
По-прежнему свободный свой разбег
сверяя с параллелью голубою,
плывёт неутомимый наш ковчег,
волнуемый лишь смертью и любовью.

Проблемы вечной - бысть или не бысть -
решенья мы не знаем и не скажем,
зато ни жажда славы, ни корысть
уже не овладеют экипажем.
И если мы несёмся через льды,
не чувствуя ни холода, ни боли,
то это всё ни для какой нужды,
а только ради смерти и любови.

Воистину ничем не дорожа
за этим легкомысленным занятьем,
мы верим, что не будет платежа,
но если он и будет, мы заплатим.
Чего бояться нам - тюрьмы, тоски,
ущерба очагу, вреда здоровью?..
Но это всё такие пустяки
в сравнении со смертью и любовью.

1988

* * *

Навещая знакомый берег,
отрешённо гляжу на взморье,
возвращаясь на пепелище,
осязаю рубеж времён.
Ни о прошлом, ни о грядущем
не рассказывает безмолвие -
черепки отгремевших пиршеств,
парафиновый парфенон...
Лишь один звонит колокольчик,
словно спрашивает: «Ну, где же ты?»
Словно просит: «Побудь со мною!»
А я рад бы, да не могу:
от причала отходит судно,
на него все мои надежды,
я слежу за его движеньем,
оставаясь на берегу...

Сухопутный пройдёт шарманщик
в голубом головном уборе,
напевая морскую песню,
ничего не прося за труд.
Эту песню придумал некто,
никогда не бывавший в море,
но поётся в ней лишь о море,
и на судне её поймут.
И здесь нет никакого чуда,
ведь команду на судне этом
составляют гвардейцы духа
всех времён и любых кровей:
открыватели многих истин,
консультанты по раритетам,
очевидцы больших событий,
собеседники королей...

Мне хватило бы даже слова
в долетевшем от них призыве,
чтоб навеки проститься с сушей,
и исчезнуть там, где заря.
Но, безмолвный и недоступный,
белый призрак на чёрной зыби
разворачивается к ветру,
никого с собой не зовя.
И в то время как он, быть может,
отправляется в край несчастий
из великой любви к свободе
для всемерной борьбы со злом, -
я, покорный слуга глагола,
я, поклонник деепричастий,
остаюсь со своим неверным
легкомысленным ремеслом...

Навсегда расставаясь с морем,
наблюдаю почти бесстрастно
(словно даже уже и это
не могло бы меня развлечь),
как невидимые пределы
разграничивают пространство,
и ничто этих черт запретных
не осмелится пересечь.
Лишь корабль моих упований
покидает сии границы,
тяжело поднимает крылья
и, волнуясь, идёт во мглу...
Я слежу за его движеньем,
но пустуют мои таблицы:
ни о прошлом, ни о грядущем
ничего сказать не могу...

1988

ПРОЩАЛЬНАЯ 3

В конце концов - всему свой час.
Когда-нибудь, пусть не теперь,
но через тридцать-сорок зим,
настанет время и для нас -
когда на трон воссядет зверь,

и смерть воссядет рядом с ним,
и он начнёт творить разбой,
и станет воздух голубым
от нашей крови голубой.

Мы удалимся в царство льдов,
в страну снегов незнамо чьих,
и никаких потом следов,
ориентиров никаких.

Но наша кровь, кипя в ручьях,
придёт в моря теченьем рек
и отразится в небесах,
пусть не теперь, но через век.

Всему свой срок. Бессмертья нет.
И этот серый небосвод
когда-нибудь изменит цвет
на голубой, и час придёт.

И попрощаться в этот час,
когда б ни пробил он, поверь,
не будет времени у нас,
мы попрощаемся теперь.

С любовью к нам от нас самих
пошлём приветы на века,
не расставаясь ни на миг.
До тех до самых пор, пока

неоспоримый, как приказ,
закат шепнёт: «Je t'aime», затем
пройдёт и он. Всему свой час.
Прощайте все. Спасибо всем.

1988

* * *

Во славу Греции твоей и всех морей вокруг -
десятикрылый наш корабль мы назовём «Арго».
Покинем здешние снега и поплывём на юг.
Я буду править кораблём. Ты будешь петь, Марго.

По дивным песенкам твоим, которым сто веков,
по древним картам тех земель, где что ни шаг, то миф,
я, наконец-то изучу язык твоих богов,
его хрустальные слова и золотой мотив.

Вода, в которой, как тростник, архипелаг пророс,
блаженством нас не одарит, но не казнит зато.
Она без крови горяча и солона без слёз.
Ей не помеха наша жизнь. Ей наша смерть - ничто.

1989

* * *
                        Они и люди дурные
                        и на дурных лошадях ездят.
                                         
                          Ксенофонт, «Киропедия»


Когда я был помоложе, я тоже имел коня,
врагов наживал в соседях  и дамам возил цветы.
И дамы, конечно, тоже засматривались на меня -
точь-в-точь, как теперь на этих засматриваешься ты.
                                         О Боже! Боже!..

Теперь времена иные, и сам я уже в годах.
Мне лошади безразличны - как, впрочем, и всякий зверь.
А ты молода и ныне. И эти, на лошадях,
уж тем тебе симпатичны, что держатся чуть резвей.

И всё это так понятно: ты хочешь иметь успех,
ты вся ещё в полном цвете своих двадцати восьми.
Мне даже слегка приятно, что ты на устах у всех.
Но мне неприятны эти - с цветами и лошадьми.
                                         О Боже! Боже!..

Не спорю, порой уместны и ревность, и непокой:
страданье даёт прозренье, в прозрении - благодать.
Но я-то почти у бездны, до края подать рукой!
Недолги мои мгновенья, и некогда мне страдать.

Поэтому пусть в ответе за всё остаюсь я сам,
но ненависти и страсти в себе я не заглушу,
и если назавтра эти ещё раз прискачут к нам -
я их разорву на части. А лошадей задушу.
                                         О Боже! Боже!..

1989

* * *

Меж этим пределом и тем,
плутая в изгибах пространства,
забыв обо всём, насовсем, -
я помнил о ней, и напрасно.

Мария! Весна прожита.
Умчались твои вороные.
Бессмертна была лишь мечта,
бессмертна она и поныне.

Что злато звенело - пустяк.
Железо звенело не тише.
И праздник ещё не иссяк,
и флаги трепещут на крыше.

Но выше, чем флаги, - забор.
Трон старцев - тюрьма молодёжи.
На входе стоит мародёр.
На выходе стал мародёр же...

С какого конца не начни -
к началу, уж точно, не выйдем.
Бессмертен лишь всадник в ночи,
и то потому, что невидим.

Мария... кораблик... душа...
Ничто ничему не подвластно.
Сто лет, спотыкаясь, греша,
я помнил тебя, и напрасно.

Покуда в дальнейшую мглу
мечта улетает жар-птицей,
на диком раёшном балу
останешься ты танцовщицей.

И если случится, что дня
не хватит для главной кадрили, -
Господь, отними от меня,
оставь для неё, для Марии...

А лучших путей не найти.
Что толку прельщаться иными!
Сошлись бы и наши пути,
но вечность легла между ними.

И полно, простимся с мечтой.
Будь счастлива, вольная птаха!
Мой всадник уже за чертой,
и на небо смотрит без страха.

1989

* * *
          Отчего в России мало авторских талантов?
                                          Карамзин

Мой несчастный друг, господин Н.Н.,
не попасть тебе на скрижаль.
Пролетит твой век, и забвенья тлен
поглотит тебя, как ни жаль.

Не возник в тебе ни второй Вольтер,
ни тем более, Робеспьер...
А служил бы ты в юнкерах, мон шер, -
офицер бы стал, например.

В тайном обществе словеса бы плёл
о монархии и добре.
Ну а там - как знать? - и войска бы вёл
на Сенатскую, в декабре.

Проявил бы пыл, за других скорбя,
доказал бы, что гражданин.
И тотчас же враз - под арест тебя,
в каземат тебя, в равелин!

И тюрьма - не рай, и Сибирь - не мёд,
но зато почёт меж людьми,
что и век живёт, и другой не мрёт.
Не в дворянстве суть, ты пойми.

И мужик иной, хоть и вечный раб,
хоть и глуп и слаб, хоть и вор,
а, глядишь, восстал, да и стал - сатрап!
Косолап кацап, но хитёр.

И казнят его, и ведут в острог,
и в клочки его, и в кнуты...
Но и он герой! Только ты - не смог,
только ты один, только ты.

Не свергал столпов, не крушил кладбищ,
мимо войн прошёл, не задет.
Проиграл бы хоть, что ли, двести тыщ
государственных, - так ведь нет!

И потомок твой, жизнь отдав борьбе,
образцом тебя не сочтёт.
И поэт иных предпочтёт тебе,
и историк пренебрежёт.

Разгребать никто не пойдёт руин,
в коих ты исчез без следа.
Только я один, как всегда, один,
только я один, как всегда...

1989

ПЕСЕНКА

В походных своих забавах,
среди свободы и диких пчёл,
охотник! В густых дубравах
провёл ты годы. И вот - пришёл.

Большая твоя двустволка
стоит, прикладом прильнув к стене...
Ждала я тебя так долго!
Теперь ты рядом. И я в огне.

Отсюда как до Китая -
до тех неровных твоих дорог.
Как чудо - твои скитанья,
и ты - герой в них, о мой стрелок!

Пугая и льва, и волка,
навстречу зверю ты шёл, как князь...
Ждала я тебя так долго!
Уж и не верю, что дождалась.

Поленья! пылайте ясно!
Тоска, дорога - всё позади.
Мгновенье! ты так прекрасно!
За ради Бога, не проходи!

Смешная... кружусь без толка...
Да ну позволь же припасть к плечу!
Ждала я тебя так долго!
Зато уж больше не отпущу!

1989

БУРЯ НА МОРЕ
(ария)

Конечно - гибель поначалу
страшит. Тем паче с непривычки.
Но мы же вас предупреждали -
ещё тогда, на твердой суше, -
что рейс под силу лишь нахалу,
что в трюме течь, и нет затычки;
и вы своё согласье дали
на всё. Так не мелите чуши.

Какой маяк? Какие шлюпки?
С ума сошли вы иль ослепли!
Не зги вокруг, мы в центре бездны,
и души наши очень скоро
взовьются к небу, как голубки,
хотя скорей им место в пекле...
Короче, будьте так любезны
молчать - и гибнуть без позора!

Молитесь - если не нелепо
в минуту страха или горя
взывать к тому, кто сам когда-то
не избежал смертельной чаши:
едва ли выпросишь у неба,
чего не выпросил у моря.
Смешна стихиям эта трата
словес. Но, впрочем, дело ваше.

Меня же ждут мои творенья,
мои труды, мои бумаги.
Пойду готовить их к печати,
чтоб не пропали в царстве рыбьем:
стекло подарит им спасенье,
сургуч предохранит от влаги...
На всякий случай - все прощайте.
Но если выплывем, то выпьем.

1990

* * *
           Cold turkey has got me on the run.

Века плывут, подобно китам, в своей среде молчаливой.
Их ровный путь уныл, как и мой. Но мой - имеет предел.
Волна идёт за мной по пятам, дымясь и прядая гривой, -
ей дух недобрый, бес водяной смутить меня повелел.

Мне страх неведом, но такова волны холодная злоба -
томит и давит, мыслью одной чертя узор по челу:
избегнет ли моя голова её огромного зоба?
И если да - какою ценой? А если нет - почему?

Устанет ждать невеста меня, но траура не наденет;
сосед-богач повадится к ней, она не будет горда.
И к марту их помолвит родня, а после Пасхи поженит.
И тем черней над жизнью моей волна сомкнётся тогда...

Недобрый дух! Изыди из мглы! Явись, как есть, предо мною!
Хочу, пока не скрылась луна, узнать, каков ты на вид.
Взгляну ль - и стану горстью золы? Иль вовсе глаз не открою?
Понравлюсь ли тебе, Сатана? Иль Бог меня сохранит?

1990

* * *

Для тех несчастных, кто словом первым
и первым взглядом твоим сражён,
ты есть, была и пребудешь перлом,
женой, нежнейшей из нежных жён.

В округе всяк, не щадя усилий,
Трубит, как дивны твои черты...
Но я-то знаю, что меж рептилий
опасней нет существа, чем ты.

Под нежным шёлком, сквозь дым фасона,
свиваясь в кольца, как на показ,
блистает туловище дракона!
Но этот блеск не для третьих глаз.

Для третьих глаз - ты в нарядной блузке
сидишь изящно, глядишь светло,
читая что-нибудь по-французски,
к примеру, Шодерло де Лакло...

Не только зубы, но также дёсны,
и даже губы твои, клянусь,
столь кровожадны и смертоносны,
что я и сам иногда боюсь.

И тем смешней слепота, с какою
очередной обречённый франт,
рисуясь, топчется пред тобою,
как дрессированный элефант.

Отмечен смертью любой, кто страстью
к тебе охвачен, любовь моя!
Однако, к счастью или к несчастью,
об этом знаю один лишь я.

А я не выдам, не беспокойся.
Чем навлекать на себя грозу,
уж лучше сам, развернувши кольца,
прощусь - и в логово уползу.

1990

* * *
           Любить... не стоит труда.
                           Лермонтов

Любовь, как истина, темна и, как полынь,
горька. И соль всё солонее с каждым пудом.
Пора менять пейзаж. Нельзя же быть верблюдом
весь век, ad finem, до последнего «аминь».

Конца не будет череде учёных книг.
Словарь в пустыне - невеликая подмога.
Блажен, кто духом твёрд и в истину проник.
Но истин много, много...

Порой Фортуна предо мною, как во сне,
встаёт - и вижу, что глаза её незрячи.
Дразня обилием, из года в год богаче,
её сокровища подмигивают мне.

Краду!.. В наш век один ленивый не крадёт.
Беру запретный плод и звонкую монету.
Слепа судьба и даже ухом не ведёт.
Но счастья нету, нету...

«Воспрянь, - внушает мне мой ангел-проводник, -
Терпи, полынь пройдёт, начнутся цикламены.
Равно полезен мёд любви и яд измены
тому, кто духом твёрд и в истину проник».

«Ты прав, - киваю я, - измена пустяки.
Любовь важней, но и она трудов не стоит...»
И взор мой весел, и стопы мои легки.
Но сердце ноет, ноет...

1990

* * *

Нет, нет!..
Твоё ли дело - облака! Господь с тобою.
Кто вообще тебе внушил, что атмосфера
с её бесплотным колдовством - занятье женщин?
По всем законам ты должна любить предметы,
размер которых невелик и постоянен.
А с облаками как-нибудь и сам я справлюсь...

Вдобавок ты ещё слаба и неприлежна,
в твоих ли силах совладать с таким простором?
Живи в долине, вышивай, веди хозяйство.
А я тем временем займусь своей работой.
И будут частыми мои исчезновенья -
пока не сложится их ритм и не окрепнет...

Нет, нет!..
Я их числа не сокращу. Хотя и мог бы.
Но изученье облаков - особый случай,
оно не терпит баловства и дилетантства.
И всякий раз, как я с тобой, меня волнует,
что кучевые племена остались где-то
вне наблюденья моего и без присмотра...

Но вряд ли правы будут те, кто предположит,
что поведенью облаков закон не писан.
Напротив, каждый их узор закономерен
в своём стремленье быть иным, чем предыдущий.
Во всём же прочем - положусь на местный климат,
поскольку климат не поэт и лгать не станет...

Нет, нет!..
Тебе не место в облаках. Учти к тому же,
что я и сам ещё не столь владею ими,
чтоб демонстрировать другим свои хоромы.
Терпи, покуда замок сей достроен будет
и расцветут в его стенах комфорт и нега...
Тогда, быть может, я тебя возьму с собою.

А впрочем, нет, нет!..

1990

ОСТРОВА

Сын мой!
Никаких островов нет.
Успокойся, не трать сил.
Это всё моряки лгут.
С моряков невелик спрос.

Верь мне:
ни один из моих слуг
не встречал островов тех.
Я допрашивал всех, сын.
Я пытался искать сам.

Семь дней
семь моих кораблей шли;
семь точнейших морских карт
я имел под рукою;
семь ночей не смыкал глаз...

Всё зря!
Сколько я ни глядел вдаль,
горизонт был всегда чист,
океан был кругом пуст.
Я вернулся ни с чем, сын.

Бог весть,
кто велел морякам лгать!
Вероятно, в любой лжи
заключён потайной смысл...
Но они говорят вздор!

Сын мой,
острова - это так, звук...
Корабли - чепуха, блажь...
Ибо некуда им плыть.
География - бред, сын.

Цепь волн
образует сплошной круг.
Одинок материк наш.
Острова - это счастье.
Никаких островов нет.

Семь дней
длится путь или семь лет -
либо вспять повернёт он,
либо в зубы китам, тем,
на которых стоит мир...

Подходи к океану не ранее, чем
уяснишь наставленье моё. Подожди,
пока станешь разумен и трезв. И тогда -
подходи к океану - без риска ослепнуть
при виде семи островов из легенды,
семи островов золотых... Моряки
говорят: их не больше, не меньше,
но именно семь...

1990

СВИДАНИЕ С ПОЛКОВНИКОМ

Здравствуйте, полковник. Вы точны, как бес.
Вижу, мало спали и черны, как лес.
Что ж, располагайтесь без чинов, прошу вас.
Запросто отстёгивайте свой протез.

Трубка вас согреет и вино взбодрит.
Полон ваш бокал и золотист на вид.
Пробуйте - напиток благородный, древний.
Это только кажется, что он горчит.

Выпейте до дна и перейдём к делам.
Завтра наступление по всем фронтам.
Жуткая, бесцельная резня и бойня
завтра суждена в числе других и вам.

Был вчера на штабе утверждён приказ,
нынче он в деталях доведён до вас,
завтра вы прикажете - и цепь замкнётся:
полк пойдёт в атаку и падёт за час.

Тысяча смертей за шестьдесят минут
ради стратегических штабных причуд -
это, согласитесь, не смешно, полковник,
или - по-английски говоря - not good.

Следует из сказанного мной одно:
нужно из цепочки исключить звено.
Именно затем я и позвал вас, сударь,
именно за этим отравил вино.

Что предотвратил я, и чего не смог,
чей расчёт простителен и чей жесток -
мы обсудим после и не здесь. Прощайте,
яд уже подействовал: зрачок широк.

В путь, мой дорогой, не поминайте злом.
Следующий гость уже стучится в дом:
встречу на сегодня я назначил многим
и не собираюсь прекращать приём.

1990

* * *

Сначала я, натурально, жил без всякого разуменья.
Затем подрос, но, будучи слеп, рассчитывал на чутьё.
Потом однажды раздался звон, послышалось дуновенье -
и вдруг открылись мои глаза. И я увидел её.

Желанье чуда светилось в ней прожилкою голубою,
но я ещё не умел ни дать, ни вымолвить ничего...
Она была - то кристалл, то газ; а я представлял собою
какое-то неизвестное химикам бурое вещество.

Потом я видел её на перекрестках шумного града:
клыки молодых людей то здесь, то там её стерегли.
То здесь, то там движением каблучка, плеча или взгляда
она приказывала клыкам не сметь - и те не могли.

Статистов, как мотыльков огонь, влекла её пантомима,
суля призы и казни - кому зазря, кому поделом.
Мой брат ступал по её следам, страдая неутолимо...
Лишь я скучал в стороне. И всё текло своим чередом.

Потом я выучил языки и сделался безупречен.
В её расчёты сюрприз такой, скорей всего, не входил.
Поэтому стоило мне мелькнуть, как я уже был замечен:
не то чтобы избран, но учтён, во всяком случае, был.

Итак, «великий слепой прозрел», дальнейшее - не загадка:
безногий пошёл плясать, лишённый слуха сел за рояль.
Она и я оказались вдруг единой частью порядка,
сменить который не властны ни безумие, ни мораль.

В конце концов (не ведаю, кто из демонов научил нас)
свершилось нечто - и навсегда сокрылось в царстве теней...
Уже два года минуло с той поры, как это случилось,
но больше я её не встречал. И мало слышал о ней.

Всё также, видимо, где-то она маячит и пропадает,
вертя пространство перед собой, как пряха веретено.
Всё так же брат мой ходит за ней вослед и так же страдает.
Но это мне, простите, уже два года как всё равно.

1990

* * *

Издалека вернувшись туда, где не был долго,
взамен жилья и счастья, найду пустые стены.
А в цветнике у дома за чугуном ажурным
увижу плоский камень, прочту на камне имя -
и, прислонясь к решётке, произнесу в смятенье:
«Ну, как же так, Мария? Я ожидал иного.
Я думал, ты ещё раз спасёшь меня, как прежде.
Я был в тебе уверен. Я полагал, ты можешь всё...»

И шевельнётся камень, и покачнутся стебли.
И я услышу голос, который внятно молвит:
«Меняй дорогу, путник. Ты был не прав, как видишь.
Я не богиня вовсе, и не колдунья даже,
хоть и могу такое, чего никто не может:
могу не знать отрады, могу не быть любимой,
могу не ждать, не помнить, могу не петь, не плакать,
могу не жить на свете, но не могу не умирать...»

И снова всё умолкнет. Но вскоре тихим шагом
из дома выйдет некто, должно быть, местный сторож,
и спросит, чем обязан. И я солгу поспешно,
что перепутал адрес. И повернусь к воротам.
И засмеётся камень, и отшатнутся стебли.
И тихим шагом сторож пойдёт обратно к дому,
чтоб начертать отметку в своей учётной книге.
Так превратится в прочерк то, что когда-то было мной...

1991

ПЕСНЯ БЕЗУМЦА

Пренебреги приятностью обряда,
не объявляй помолвки с иноверцем:
кто воспылал любовью неземною,
тот редко прав, а счастлив ещё реже.
Стань холодна, тебе к лицу прохлада.
Коль выбирать меж разумом и сердцем,
пренебреги последним - то есть мною.
Не отвечай безумцу - то есть мне же.

Как ходит бык, не зная реверанса,
так я хожу, развлечься не умея.
Вокруг меня - лишь кровь да неизвестность,
и мой напев едва ль зовёт ко благу.
Как от чумы беги от мезальянса,
остепенись - и будь вперёд умнее:
люби одну изящную словесность,
но не люби бездомного бродягу...

В последний раз с последним безразличьем
взгляни туда, где хуже быть не может,
где посреди кровавого ненастья
реву быком и хрипну я, и глохну;
но не спеши, гнушаясь рёвом бычьим,
тех предпочесть, кто меч в уста мне вложит.
Вообрази, что я пою от счастья -
и так и буду петь, пока не сдохну...

Не плачь, не плачь. Не больно и хотелось.
Гляди на всё холодными глазами:
на всех двуногих, чуждых воспитанью,
которым грех не грех, могила спишет;
и на одно из них, что вдруг распелось,
на существо с разъятыми зубами,
на это вот, с надорванной гортанью...
Гляди, гляди! Оно уже не дышит.

1991

ШАРМАНЩИК

Мало ли чем представлялся и что означал
твой золотой с бубенцами костюм маскарадный -
в годы, когда италийский простор виноградный
звонкие дали тебе, чужаку, обещал...

Ведь не вышло, и музыка не помогла.
Небо поникло, померкло. Дорога размокла.
Даль отзвенела и, сделавшись близкою, смолкла -
и оказалась не сказкой, а тем, чем была.

Мало ли что под руками твоими поёт -
скрипка, гитара, волынка, шарманка, челеста...
Время глядит на тебя, как на ровное место,
будто бы вовсе не видит. Но в срок призовёт.

Ворожишь ли, в алмаз претворяя графит,
или чудишь, бубенцы пришивая к одежде, -
в срок призовёт тебя время; вот разве что прежде
даст оправдаться - и только потом умертвит.

Мало ли кто, повторяя канцону твою,
скажет, вздохнув, что «в Италии этаких нету»...
Самый крылатый напев, нагулявшись по свету,
так же стремится к забвенью, как ты к забытью.

Не вздохнуть невозможно, но верен ли вздох?
Право, шарманщиком меньше, шарманщиком больше...
Всё, кроме боли, умолкнет и скроется, боль же -
вечно была и останется вечно. Как Бог.

1991
Subscribe

  • Где я? Девушка, девушка! Где я?

    Приняли мою статью в журнал стат. физики, читаю гранки. Последняя строчка статьи (уже после списка литературы) вписана издательством. Она гласит:…

  • Высокие, высокие отношения

    В Америке летом жарко. Чтобы жарко не было дома, придумали кондиционер. По ряду физических и технических причин кондиционирование происходит…

  • Александра Костенюк

    выиграла Кубок Мира по шахматам. Уже двадцать лет назад она дошла до финала в таком же соревновании, но проиграла его китайской шахматистке и стала…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments