Женя (jenya444) wrote,
Женя
jenya444

Щербаков, подборка стихов, пост 3

Эта подборка включает в себя стихи, написанные в девяностые. Но "девяностые" - понятие растяжимое, у каждого они свои. Мои "девяностые" я прожил в Израиле с весны 1991 по лето 2004. Щербаков наезжал туда с концертами, я был на его выступлениях, наверное, раза четыре. Один раз это был домашний концерт, помню, он начал улыбаться на строчках "скоро из уст исторгнет он стон и метнётся вон", вообще не было ощущения, что ему приятны публичные выступления. Новые песни доходили до нас на кассетах (дисков ещё не было) или исполнялись живьём на концертах, только один раз я читал стихи до того, как услышал мелодию ("Ни даже в самом тайном подполье", как раз недавно обсуждался этот ритм), и далее на концерте 2004-го года песня понравилась мне меньше стихов. Заканчивается эта подборка стихотворением "Был берег бел как снег", тогда, в 2004-м оно легло точно в настроение, мы уезжали в Америку

Пришлось очнуться мне и прочь отплыть в челне.
Я плыл и жизнь другую задумывал вчерне.
Свежо дышал зенит. И дочиста отмыт
был берег тот, где ныне я начисто забыт.

* * *

Вьюга замолчит. Заря окрасит
шпилей сталь и камень стен дворца.
Дама во дворце свечу погасит,
возблагодарив за всё Творца.

Тяжек переплёт ея псалтыри,
в золото оправлены края.
Тихо во дворце, покойно в мире
от смиренномудрия ея.

Двину дилижанс по той дороге,
что, хотя и будучи длинна,
к оному дворцу меня в итоге
вывести, я думаю, должна.

Но не напоят сады округи
сладостным дыханьем сумрак мой,
ибо, по замолкшей судя вьюге,
дело будет, видимо, зимой.

Впрочем, нужды нет, зимой ли, летом,
снегом или мхом фронтон порос...
Двери на замках, замки - с секретом...
Бдительна ли стража, вот вопрос.

Ну да ничего, вовнутрь проникну,
может, караул не так глазаст.
Если же и нет, то хоть окликну,
что-нибудь да выкрикну, Бог даст.

Выглянет она. Авось, понравлюсь.
И уже ей, видимо, не спать.
Даже если тотчас я отправлюсь
этой же дорогою, но вспять.

О, как заблестит тогда прекрасный
взгляд её прощальный мне вослед!
Впрочем, это тоже - факт неясный.
Может, заблестит, а может, нет.

Вон уже ограда, вон часовня,
камень стен внушителен и нем.
Только как же так? Я ей не ровня,
что такое делаю? Зачем?

Скачет по пятам луна-ищейка,
эхом отдаётся мрак тугой.
Мой ли это голос? Нет, он чей-то.
Я ли это еду? Нет, другой.

1992

* * *

Русалка, цыганка, цикада, она понимать рождена
густой разнобой вертограда, громоздкий полёт табуна.
В канкане вакхической свадьбы, полночных безумств посреди,
она жениха целовать бы могла. Но не станет, не жди.

А станет, вдали от сатиров, менад и силенов ручных,
столичных смущать ювелиров, тиранить портных и портних.
Укрывшись во мрак чернобурки, в атлас, в золотое шитьё,
в холодном сгорит Петербурге холодное сердце её.

И жизнь эта будет напрасна, со всякой другой наравне.
И хватит о ней, и прекрасно. Теперь обо мне, обо мне.

Я мог бы, к примеру, майором всемирных спасательных сил,
зевая, лететь гастролёром, куда Красный Крест попросил.
Ни ямба не чтить, ни бемоля. А выйдя в отставку, осесть
у самого синего моря, у самого что ни на есть.

Но вместо того, от обиды кривясь, поведу под уздцы
бемоля и ямба гибриды, добро хоть не льва и овцы.
Моей погибать без браслета руке, голове - без царя.
И самого чёрного цвета мне будут встречаться моря.

И всё это будет досадно, смешно, и т.д., и т.п.
И хватит об этом, и ладно. Теперь о тебе, о тебе.

Но только зачем эти взмахи, зачем этот плеск через борт?
Ты явно напуган, ты в страхе таком, что сбежал бы, да горд.
Едва приступил я к рассказу, а ты уж и белый совсем.
И сразу закуривать, сразу закуривать, сразу. Зачем?

Уймись, не греми кандалами, тебе повезёт, повезёт.
В твоей поднебесной программе никто ничего не поймёт.
В тебе согласятся как раз два фарватера: твой и ничей.
Ты светлая точка пространства, тандем, совпаденье лучей.

Дерзай, мизерабль грандиозный. Быть может, за твой-то визит,
смягчившись, каратель межзвёздный и нас, остальных, извинит.

1992

* * *

Вместо того, чтоб гнить в глуши,
дыры латать, считать гроши,
можно, пожалуй, шутки ради,
что-нибудь сделать от души.

Во изумленье стад земных,
пастырей их и всех иных,
скажем, начать с высот астральных,
благо рукой подать до них.

Сев на каком-нибудь плато,
небо измерить от и до -
и заключить, что звездочёты
врали веками чёрт-те что.

Или в пробирке, как в саду,
вырастить новую еду -
и применять взамен обычной
или с обычной наряду.

Также невредно, ясным днём
междоусобный слыша гром,
в планы враждующих проникнуть
телепатическим путём.

А уж разведав что к чему,
кровопролитную чуму
предотвратить - и с гордым видом
за шпионаж пойти в тюрьму.

Или уж впрямь, назло властям,
по городам и областям
тронуться маршем, раздавая
каждому по потребностям:

вот тебе, бабка, Юрьев день,
вот тебе, шапка, твой бекрень,
вот тебе, друг степей и джунглей,
твой бюллетень, пельмень, женьшень...

Горе лишь в том, что друг степей
счастье своё сочтёт скорей
чудом каких-то сил надмирных,
нежели доблести моей.

Наоборот, чуть где какой
неурожай, разбой, застой -
всякий решит, что будь он проклят,
если не я тому виной.

Вот, например, не так давно
шторм небывалый, как в кино,
снёс, понимаешь, Нидерланды,
прямо вот напрочь смыл на дно.

И, натурально, все вокруг
сразу, едва прошёл испуг,
хором сочли каприз Нептуна
делом моих несчастных рук.

Я же про этот шторм и шквал
ведать не ведал, знать не знал.
Я в это время по Фонтанке
в белой рубашечке гулял.

В левой руке моей была
провинциалка из села.
В правой руке моей фиалка
благоухала и цвела.

1992

«БАЛТИЙСКИЕ ВОЛНЫ»

Норд-вест, гудки, синева. Крейсер, не то миноносец.
В рубке радист репетирует: точка, тире, запятая...
Девочка машет с берега белой рукою.
Все с борта машут в ответ. Самый красивый не машет.

Жаль, жаль. А вот и не жаль. Очень ей нужен красивый.
Пусть он утонет геройски со всею эскадрою вместе.
Ангелы божьи станут ему улыбаться.
Ей, что ли, плакать тогда? Вот ещё, глупости тоже.

Слёз, грёз, чудес в решете - ей бы теперь не хотелось.
Ей бы хотелось пожалуй что бабочкой быть однодневкой.
День - срок недолгий, он бы пройти не замедлил.
Ночь бы навек трепетать сердцу её запретила...

Но - мчат Амур и Дунай волны к Балтийскому небу.
Норд-вест, гудки, синева, сумасшедшее соло радиста.
Плачь, плачь, о сердце! Ночь миновала бесславно.
День не замедлил прийти - ясный, холодный, враждебный.

1993

МАРШ КРОТОВ

Альт и бас дают петуха, моргнув,
игрушки свои жонглёр на землю бросает,
стар и млад, плясун, балагур и шут
становятся немы ртом и ликом темны, -
чуть только наш, от ярмарки в двух верстах, кимвал забряцает
и окрест, бригадами по сто душ, появимся мы.

Мы - кроты. При нас улыбаться брось!
Мы видим тебя насквозь. Да, насквозь.

Главный крот сидит на таком коне,
в камзоле таком, что нам и сладко и больно.
Мы, кроты, его безусловно, чтим,
поскольку он старше всех на семьдесят лет
и под рукой огромная у него, естественно, бомба,
от какой спасения никому, естественно, нет.

Ну, а мной - кончается строй бригад.
Я самый последний крот, арьергард.

Я иду. Я всем ходокам ходок.
А будет привал - засну, умру, не опомнюсь.
В нас, кротах, силён коренной рефлекс:
велят умереть - умри, родиться - родись.
Плюс мы спешим, мы шествуем далеко, на Северный Полюс,
чтоб на нём, присвоив его себе, создать парадиз.

И хотя над Полюсом ночь густа,
с ней справится зоркий глаз, глаз крота.

Всяк жонглёр на ярмарке, шут любой,
пока мы течём вокруг, бряцая надсадно,
прям стоит, и вертит в уме цифирь
(горазд не горазд считать, удал не удал):
мол, клык за клык, за хвост полтора хвоста, три, стало быть, за два...
А итог выходит всегда другим, чем он ожидал.

Эй, басы! Моргните-ка там альтам.
Из Моцарта что-нибудь - нам, кротам.

1993

ПЕТЕРБУРГ

В городе, где задушен был император Павел,
даже вблизи от замка, где он задушен был,
есть монумент известный (скульптор его поставил).
Как он стоит, я помню. Чей монумент, забыл.

Мимо него налево, да через мост направо,
и по прямой на остров, - как его бишь? склероз, -
шёл я на днях не быстро, маршировал не браво.
Вот, бормотал, поди ж ты! как меня чёрт занёс.

Ах, решето - не память! Где же мои проценты?
Где золотые ночи в розах, серые дни во мхах?
Где граммофон стозвонный - чисто рояль концертный?
Диззи Гиллеспи, Фрэнк Синатра... ах, эти ночи, ах!

Впрочем, когда-то ими я «без руки и слова»
сам пренебрёг навеки, ради забыл чего:
то ли карманных денег, то ли всего святого,
то ли всего того, что... в общем, всего того.

Снова теперь в былые проблески и пустоты
двигался я с оглядкой. Но напевал меж тем:
где, северянка, где ты? как, меломанка, что ты? -
бывшая мне когда-то уж и не помню кем.

Я про себя подумал: помню-то я изрядно;
но, без нужды признав, что помню (и, не дай Бог, люблю),
я поступлю не браво; впрочем, не браво - ладно,
главное, что не ново. Потому и не поступлю.

Тот, за кого ты замуж вышла тогда в итоге,
кажется, был ефрейтор. Значит, теперь сержант.
Вот уж, небось, реформы в бедном твоём чертоге!
Влево пойдёшь - гардина, вправо пойдёшь - сервант.

Диззи, небось, Гиллеспи даже во сне не снится.
Дети, небось, по дому носятся как слоны.
То-то была бы скука - в это во всё явиться:
здравствуйте, вот и я, мол. Только что, мол, с луны.

Впрочем, судите сами, может ли быть не скушен
кто-либо, то есть некто, моду взявший туда-сюда
шляться без ясной цели в городе, где задушен
был император Павел Первый, он же последний, да.

Будучи здесь проездом, я поступил не ново:
я сочинил сей опус и записал его.
Ради карманных денег - или всего святого,
или всего того, что... словом, всего того.

1993

АВСТРАЛИЯ

Мотор подъехал - чужеземный, фиолетовый - я марку бы назвал,
        да забываю постоянно.
В него шатенка голенастая уселась, дверью хлопнула - и всё, и всё,
        и только брызги из-под колеса...
Странно! Вы как хотите, мне странно!
Ведь я почти уже любил её за некоторый пафос очертаний, так сказать,
        и вообще за выражение лица.

(Когда знакомишься на улице, тирады о погоде не проходят,
        устарели как идея.
Предпочитаю для начала выразительный какой-нибудь вопрос
        философического свойства, например:
«Где я? Скажите, девушка, где я?»
На многих действует. А этой хоть бы что. Не удивилась, как не удивился бы
        реаниматор или милиционер.)

Нет, я не жалуюсь, я в принципе привык бы и к тому, что мир бывает
        невнимательным и чёрствым,
что благородным образцам он соответствует не шибко или требованьям высшим
        отвечает не вполне.
Чёрт с ним! Не отвечает, и чёрт с ним!
Но почему в таком количестве, во всяком переулке, изначально,
        бесконечно - и как раз по отношению ко мне?

Ещё я мальчиком всё думал: заведу себе зверька, а то их вона
        сколько скачет по полям-то!
Возьму в товарищи разумного жирафа, муравьеда или просто кенгуру,
        я даже имя подыскал:
Лямбда! Я назову его Лямбда!
...Так думал я, но детство кончилось, а бедный муравьед и по сегодня
        остаётся не востребован и скачет, где скакал...

А незнакомка номер два уже тем временем взошла на тротуар,
        фосфоресцируя и рдея.
Весьма мила, не хуже первой, даже лучше, то есть даже лучше всех -
        и очень кстати: я ведь тоже не любой.
Где я? Девушка, девушка! Где я?
Не к вам, не к вам ли я теперь уже совсем почти испытываю что-то,
        что по некоторым признакам похоже на любовь?..

1994

ВРЯД ЛИ

Вряд ли собой хороша, но скромна и нарядна;
вряд ли вполне молода (но о том не речем) -
где-то в предместье она так и живёт, вероятно.
Чем занята, Бог весть. Может, совсем ничем.

Может быть, к зеркалу профиль приблизив негордый,
локон непышный на разные крутит лады.
Или цветок чуть живой ставит в кувшин узкогорлый,
в озере только что свежей набрав воды.

Может быть, этот цветок называется розой.
Может быть, он ей подарен с неделю тому -
рослым красавцем таким, с белой такой папиросой,
близ городских ворот. Бог весть, за что, к чему.

Всё ни к чему. Никаких никогда не бывает
рослых с цветами красавцев у врат городских.
Ну, вот и плачет она, вот и кувшин разбивает
на семь иль шесть - Бог весть - мёртвых частей таких.

Может быть, этот цветок называется розой.

1994

ПЬЕСА

...снова она и он. Серый как мир сюжет.
Можно не продолжать. Киев, январь, любовь.
Свадебный марш, цветы. Утренний сладкий лепет.
Верю, ты будешь долгим, счастье моё!

Потом он уехал. Куда-то считать вулканы.
Сказал, что до марта. Вышло до сентября.
Никто не ответит, никто угадать не сможет,
чем эти недели жила она, как смотрелась...

Надо бросать перо. Нечего зря скрипеть.
Те же она и он. Где бы найти других?
Та же в глазах мольба. Тот же припев под утро.
Верю, ты будешь долгим, счастье моё!

Потом он уехал. Индейцев спасать каких-то.
Ни много, ни мало - на год. Или на полтора.
Никто не опишет, никто никогда не скажет,
зачем миновали дни её эти, в какую пропасть...

Надо менять глаза. Всюду она и он,
ветхие, как Сатурн. Снова визит, рассвет.
Снова почти чужой, еле знакомый голос.
Верю, не верю, здравствуй, счастье моё!

Потом он уехал. Искать Атлантиду, что ли.
На целую вечность - и ещё на один день.
Её не допросишь, она и сама не знает,
во что обошлись ей часы эти все, минуты...

Надо уйти в толпу. И затеряться там.
Хватит стращать людей мраком монастыря.
Здесь не монахов нет. Всяк подчинён уставу.
Веришь, не веришь, бедствуй, пой, уповай...

1994

КАРАВАН
(с народным рефреном)

Школяр в объятьях младой Гертруды
дремал на левом своём боку.
Во сне ему рисовались груды
песка - не к марш ли броску? -
и шли по песку верблюды.
       (Один верблюд ишёл. Другой верблюд ишёл.
       И третий верблюд ишёл. И весь караван ишёл.)
От книг дневных, от пиров вечерних
к концу семестра гудел висок.
Дремал школяр. Предстоял сочельник.
А марш, который бросок,
во всех был далёк значеньях.
       (Один верблюд устал. Другой верблюд устал.
       И третий верблюд устал. И весь караван устал.)
Гертруде снился туман стокрылый.
Во сне шептала она: «Зер гут,
школяр, созвездья красой и силой
твоей не пренебрегут.
Тебя не убьют, мой милый».
       (Один верблюд упал. Другой верблюд упал.
       И третий верблюд упал. И весь караван упал.)
Шёл курс второй. Неглубок, но ровен
был сон. Светало. Редел туман.
Кругом скрипели врата часовен.
Вдали гремел барабан,
серьёзный, как ван Бетховен.
       (Один верблюд издох. Другой верблюд издох.
       И третий верблюд издох. И весь караван издох.)
О, марш-бросок! О, цевьё с прикладом!
О, чуждый трепета сон младой,
когда не помнишь ни книг, что адом
грозят, ни Девы Святой,
ни имени той, что рядом.
       (Один верблюд воскрес. Другой верблюд воскрес.
       И третий верблюд воскрес. И весь караван воскрес.)
Школяр, очнувшись, размял до хруста
плечо. Бальзамом висок натёр.
Сказал Гертруде: «Прощай, Августа».
Зевнул. Пригладил вихор.
И вышел во двор. Там пусто.
       (Один верблюд ушёл. Другой верблюд ушёл.
       И третий верблюд ушёл. И весь караван ушёл.)

1995

ЦИРКАЧКА

Дрожь унялась. Казнь миновала.
Он далеко. Горше не будет.
Ты молода. Время целебно.
Прочее всё - снег прошлогодний.
Ну, пренебрёг. Что уж теперь-то
толку в слезах? Лишняя сырость.
Всё-таки был, не показалось.
Может, оно даже и к счастью.

Если б не он, ты б не умела
петь снегирём, выть по-собачьи.
Год напролёт ты с кочевым бы
цирком теперь не кочевала.
Хлеб да вода. Медные деньги.
Чем не житьё? Что ж ты не рада?
Что всё сидишь - молча да молча,
тушью черня раннюю проседь?

Ахнет ли где звонкая сбруя,
выстрелит ли хлыст вольтижёра -
всё об одном ты вспоминаешь.
Всё позабыть не соберёшься,
как в роковой тот понедельник
он всполошил сонную дворню:
«Эй, лошадей!.. Ночь на исходе».
И укатил. Не оглянулся.

Ну, не любил. Вольному воля.
Грех не большой. С кем не бывает.
Право, забудь. Экая важность!
Не вспоминай. Лучше возьми вот
горсть серебра. Завтра в Варшаве
купишь себе новую ширму.
Эй, лошадей! Ночь на исходе.
Чёрт бы побрал эти ухабы.

1996

ЭТО НЕ Я

Неосторожно взяв почин впредь обходиться без личин,
склеить пытаюсь два словца от своего лица.
Битые сутки с тяжким лбом сиднем сижу, гляжу в альбом.
Что до словес - язык не враг. Что до лица - никак.

Вот гувернантка, с ней дитя, милый ребёнок. Но, хотя
брезжит повадка в нём моя, всё-таки он не я.
Вот шалопай в Крыму меж скал, менее мил, уже не мал,
скачет вождём земли всея. Только и он не я.

    Вот и опять не я, а он - в Санкт-Петербурге меж колонн,
    вовсе не мал, давно не мил, к Бирже спиной застыл.
    Тщетно он ждёт, когда Нева скажет ему «коман са ва»,
    волны идут себе как шли. Выкуси, вождь земли.

    Дальше не лучше. Вот, кляня - тоже себя, но не меня, -
    он на одной стоит ноге в очень большой тайге.
    В обувь к нему, зловещ и дик, вирусоносный клещ проник.
    Знаешь ли ты, что значит «клещ»? Это такая вещь.

Снова не я, а тот, другой, пред микрофоном гнёт дугой
корпус и разевает рот, думая, что поёт.
Можно ручаться по всему, тут со щитом не быть ему:
скоро из уст исторгнет он стон и метнётся вон.

Вот он в «Арагви», без щита, розовый после первых ста.
Знаешь ли ты, что значит «сто»? Это, брат, кое-что.
Только и тут на сходстве черт нас не лови, молчи, эксперт.
Это не я, пускай похож. Ты, академик, врёшь.

    Это другой отцом родным держит себя, пока над ним
    обыск чинит от глаз до пят целый погранотряд.
    Двое с овчаркой с двух сторон лезут в багаж его, а он
    молвит, ощупав Рексу нос: «Пёс-то у вас - того-с!»

    Это другой, два дня спустя, Бруклинский топчет мост, кряхтя.
    Топчет и ропщет в смысле том, что утомлён мостом.
    Либо взамен «коман са ва» в скором купе «Париж - Москва»
    шепчет, припомнив Мулен Руж: «Боже, какая чушь!»

...Снимок за снимком, дым, клочки. Скулы, виски, очки, зрачки.
Дети, отцы, мужья, зятья. Кто же из оных я?
Разве, быть может, тот, в углу, что, прижимая лёд к челу,
битые сутки, гриб грибом, тупо глядит в альбом.

Может быть, он моим сейчас голосом ахнет, вместо глаз
к небу поднявши два бельма: «Боже, какая тьма!»
Может, хотя бы он - не дым. Впрочем, тогда - что делать с ним?
Сжечь? Изваять? Убить? Забыть? Может быть, может быть.

1996

РЫБА

Дожил. Изник в товаре. Язык на месте, а слов ничуть.
Рыба в стеклянном шаре меня смущает. Не что-нибудь.
Смотрит она сурово. Молчит неслышно. Блестит едва.
Рыба, шепни два слова. Хотя бы, что ли, «жива, жива».

Мелких, себе в убыток, набрал причастий. Вручил на чай.
Свился предлинный свиток в предолгий ящик. Прости-прощай.
Тщетно топчусь кругами, не возле даже, а вне всего.
Рыба, взмахни руками. Минор немыслим, спугни его.

Осень. Дожди. Дремота. Бездонный омут. Бессонный гнёт.
Бледный на фото кто-то вот-вот очнётся и подмигнёт:
помнишь кофейню в Сохо? Конечно помню. Да толку что!
Рыба, мне очень плохо. Мне даже хуже, чем только что.

«След мой волною смоет», - пропел ребёнок. И след пропал.
В гости? Сейчас не стоит. Явлюсь к разъезду. Скажу - проспал.
Или останусь дома, с ковра не двинусь. Не та луна.
Осень. Минор. Истома. Какие гости, когда волна?

«Всякой по паре твари», - прочёл я как-то. Незнамо где.
Рыба в стеклянном шаре - плохой помощник моей беде.
Гибкий предмет улова, деталь декора, форель-плотва.
Рыба, шепни два слова. Взмахни руками. Жива, жива.

1997

«ЛУННАЯ СОНАТА»

Всё хорошо, не надо краше.
Свежий пленэр, живой задор.
Новый узор на патронташе.
Бравый аллюр во весь опор.
     Молодо смотрит лунный профиль.
     Мир словно только сотворён.
     И всевозможная картофель
     так и цветёт со всех сторон.
Единогласно из резерва
перевели б меня в стрелки,
но подо мной не конь, а зебра
скачет уставу вопреки.
     Кроме того, я часто вижу
     другую сторону Луны.
     То-то всё к ней, а не к Парижу,
     взоры мои устремлены.
Звёзды горят огнями Эльма.
Бешено вспять бежит большак.
Но горизонт, такая шельма,
всё же не ближе ни на шаг.
     Зебра моя, скачи, не падай,
     слушай неробко волчий вой.
     Я награжу тебя наградой,
     только не падай подо мной.
Скоро ночлег, форпост, граница.
В кухне зажарят каплуна.
Веки сомкну - и мне приснится,
что сам я тоже как Луна.
     Что, как она, зимой и летом
     (так же имея два лица)
     свечу я отражённым светом.
     А он рассеивается.
Всё хорошо, не надо краше.
Краше не может быть никак.
Новый узор на патронташе,
звёздное небо, волчий мрак.

1998

НЕРАЗМЕННАЯ БАБОЧКА
(la chansonette)

Не нарушать бы вихрю эту тишь,
да нипочём ему не запретишь:
подует он, войдёт в свои права -
и отделит пыльцу от рукава.
     Тому назад минуту или две
     сидела бабочка на рукаве.
     Она была хрупка, была бела,
     а улетела - как и не была.
          Но через год не в наши ли края
          она вернётся из небытия?
          Пошелестит - и в дымке пропадёт,
          чтобы опять возникнуть через год.
И если что-то надо объяснять,
то ничего не надо объяснять.
А если всё же стоит объяснить,
то ничего не стоит объяснить.
     Есть океан, которым брежу я.
     Вдоль океана - набережная,
     в сто фонарей бульвар... красиво, да?
     Пыльца и дымка, суша и вода.
          На рейде яхта реет миражом.
          От яхты явно веет мятежом.
          А по бульвару, тоже как мираж,
          вдоль океана едет экипаж.
Чернеет китель, светится фата:
куда-то к счастью катится чета.
Куда-то - только что из-под венца -
к небытию, на пристань, в небеса.
     Он офицер, он сдержан, а она
     происходящим столь восхищена,
     что не решится выразить в ответ,
     зовут её Шарлотта или нет.
          Его лорнет из тонкого стекла.
          Её фата как бабочка бела.
          И ждут их там, куда летят они,
          мятежной яхты залпы и огни.
Колёса вязнут в дымке и пыльце.
И океан меняется в лице.
Того гляди, всё кончится бедой...
Но тут я ставлю точку с запятой.
     И в заводной сажусь аэроплан,
     и уношусь туда, где океан,
     за миражом, за яхтой, за четой.
     За неразменной бабочкою той.
          А если что-то надо объяснять,
          то ничего не надо объяснять.
          Но если всё же стоит объяснить,
          то ничего не стоит объяснить.

1999

ПАМЯТИ ВСЕХ

     Что в чужом краю, что в отчем -
     на высоком небосводе
     не увидишь ты алмазов.
     Да и кто их видел, впрочем?
     При какой такой погоде?

     Счастье капризно, даль тревожна.
     А жизнь - она и вовсе
     одна, второй не будет.
     Рим с собою взять не можно.
     Помаячь пока что возле,
     папа римский не осудит.

Рим нисколько не в упадке, он щебечет и хлопочет.
Нарасхват идут напитки, курс в порядке биржевой.
Люд заморский по руинам резво скачет, пальцем тычет во что хочет.
Отчего бы, в самом деле, не скакать, пока живой?

     За сто лир (цена смешная)
     ты пломбир купи с изюмом -
     и направься вдоль дель Корсо,
     юных барышень смущая
     серым в клеточку костюмом.

     Ах, эти барышни глазами
     серьёзными своими
     моргают так прелестно!
     Мы умрём - и чёрт бы с нами,
     а вот что случится с ними?
     Совершенно неизвестно.

На скамейке ренессансной, у античного забора,
не забудь, что ехать скоро, и бесед не проводи.
Что там за архитектура, синьорина? Что за флора там, синьора?
Не твоя печаль, приятель, погулял и проходи.

     В свой черёд коснётся слуха
     тот сигнал валторны строгой,
     что вязать велит пожитки.
     Ни пера тебе ни пуха.
     Отдохни перед дорогой.

     Влажный рассвет тебя разбудит,
     портье ключами щёлкнет,
     а дальше - как придётся.
     Жизнь одна, второй не будет.
     Но пока валторна смолкнет,
     колокольчик распоётся.

1999

ЭПИЛОГ

Не выхожу на связь. Чернил в обрез.
Бумага кончилась. Конверт исчез.
Оревуар, весь мир! Пардон притом.
Не выхожу в эфир. Эфир - фантом.
     Что нет его, что есть. Молчит шкала.
     Там метка номер шесть занемогла.
     Зависла на стреле, на острие.
     И место той шкале - во вторсырье.
Погода - вон из рук. С неё и спрос.
Разливы рек вокруг. Разрывы гроз.
Когда и выправлю изъян шкалы,
кому я выпалю своё «курлы»?
     Померк, не светится мой циферблат.
     И стрелки вертятся на нём не в лад,
     за умирание вращения
     прося заранее прощения.
В разбег пускаются (зачем невесть),
но натыкаются на номер шесть,
как в тёмной комнате на шифоньер...
Ай, стрелки, полноте! Не до манер.
     Цепляйтесь, острые, за номера.
     Ведь мы на острове. Мы у костра.
     Гудит в костре зола. И что с того,
     что нас отрезало ото всего?
Зато обзор какой! Какой простор!
Размах почти морской. Разгул, напор.
Волна вполне пьяна. Безумен шквал.
Картина Репина «Девятый вал».
     Однако на душе ничуть не мрак.
     Когда-то надо же пожить и так.
     Без роду-племени, вне кровных пут.
     Ни сколько времени, ни как зовут.
Кому и шквал подвох. А я учён.
Я не был взят врасплох. Я всё учёл.
В любую мелочь вник. А кто не вник,
так это стрелочник. И часовщик.
     Назад, спасатели, не нужен трап.
     Лекарства кстати ли, о эскулап?
     Когда ж ты выучишь закон стальной:
     того не вылечишь, кто не больной.
Ему что «ком иль фо», что «фо иль ком».
Хоть молоком его, хоть молотком.
Он возмещается. Он нестесним.
Земля вращается не вместе с ним.
     И - пусть раскручивал её не он -
     на всякий случай вам он шлёт поклон,
     за умирание вращения
     прося заранее прощения.

1999

СВЕРЧКИ-КУЗНЕЧИКИ

То ли дело прежде! Крым, Кавказ...
Что ни похвали - твоё тотчас.
Чином рядовой, лицом министр.
Беден, да не жаден, глуп, да быстр...
    Нынче ж и умён, да звон другой.
    Сколько ни склоняйся над струной,
    может, и сведётся гамма к «до»,
    да не отзовётся знамо кто...

Где теперь увидишь нас вдвоём?
Разве что во сне, и то - в моём.
Что теперь ей Крым, Кавказ, Багдад?
Нынешний приют её богат -
    долог в ширину, широк в длину...
    Там она, должно быть, как в плену,
    посреди гардин и хризантем
    так и пропадает, знамо с кем...

Рассеку подкладку по стежку,
перстень обручальный извлеку.
Осмотрю его, вздохну над ним -
и зашью обратно швом двойным.
    Вы, сверчки-кузнечики в ночи!
    Всякий до утра своё кричи.
    Пусть под вашу песню в три ручья
    пленница заплачет, знамо чья...

И дают кузнечики концерт,
и поют сверчки на весь райцентр,
и под эту песню в три ручья
сам, однако, первый плачу я.
    Плачу о безумствах давних дней,
    о себе тогдашнем и о ней,
    о кольце, зашитом на два шва,
    и ещё о том, что жизнь прошла...

А наутро морщусь вкось и вкривь,
дымчатым стеклом глаза прикрыв.
Между тем как пленница горда -
вот уж кто не плачет никогда.
    На окне решётка, дверь с замком,
    а она не плачет ни о ком.
    Ни к чему ей тёмные очки.
    Что же вы, кузнечики-сверчки?

Прежде-то, известно, чуть хандра -
не жалей вина до дна ведра.
Нынче ж и бальзам ценой в брильянт,
еле пригубив, верну в сервант.
    Древний со стены кинжал возьму,
    паутину-пыль с него сниму.
    Лезвие протру и рукоять -
    и повешу на стену опять.

2000

СЕРЕНАДА

Горный озон прохладной тучей
гонит с закатом жар дневной.
Вот ведь какой досадный случай.
Прямо не знаю, что со мной.
     Либо Всевышний даст мне силу
     суетный прочь отринуть прах,
     либо сведёт меня в могилу
     та, на балконе, в кружевах...

Пусть не поймут меня неверно,
я ни секунды не влюблён.
Да, красота её безмерна,
локон волнист, лукав наклон.
     Веер сложив, она с ладони
     белого кормит грызуна...
     Нет! я чужой на том балконе.
     Ах! мне не нравится она.

Чуть бы пораньше, лет так на шесть
или хотя бы на пять лет, -
мне б нипочём восторг и тяжесть
этой любви. А нынче нет.
     Ночь не молчит, урчит, бормочет,
     много сулит того-сего.
     Но ничего душа не хочет
     там, где не может ничего.

Вздор эти все плащи и шпаги,
лошади вскачь, враги в расход...
Славной стезе зачем зигзаги?
Зорким очам - не до красот.
     Слушая, как нестройным эхом
     звон серенад летит во тьму,
     белый грызун дрожит всем мехом.
     Я не сочувствую ему.

Демоны страсти вероломной,
цельтесь, пожалуй, поточней.
Пусто в душе моей огромной,
пасмурно в ней, просторно в ней.
     Север зовёт её в скитанья,
     к снежной зиме, к сырой весне...
     Спи без меня, страна Испания!
     Будем считать, что я здесь не
     был.

2000

БЕЗ НАЗВАНИЯ

У меня был удачный день. Я проехал немало миль.
Я прослушал богатый набор песен радио-ретро.
Я забыл, что такое лень. Я забыл, что такое штиль.
И от ветра слетел мой убор - головной, что из фетра.

    Ждал учтивый меня приём. Вечеринка из мира грёз.
    Джо Димаджио в списке гостей. Или кто-то подобный.
    Ждали чаши с вином и льдом, чудо-клавишник виртуоз -
    и фуршет, без особых затей, но отменно съедобный.
    А ещё водопад новостей и хозяин предобрый.

Он представил меня родне. Я легко полюбил родню.
Важный дядя мне руку сдавил (губернатор, не ниже).
С двух сторон улыбнулись мне две племянницы-инженю.
А вихрастый кузен заявил, что учился в Париже.

    Грянул клавишник до-ре-ми, откусил от сигары край -
    и во все свои сколько-то рук принялся за работу.
    Мёдом ты его не корми, виски с содовой не давай,
    разреши ты ему этот звук, эту самую ноту.
    Чтобы всё замелькало вокруг, предаваясь полёту.

Между танцами я успел и освоить второй этаж,
и кузену допрос учинить: тяжело ли в ученье.
Я бильярдную осмотрел, не шутя посетил гараж.
И на кухню зашёл уточнить, как печётся печенье.

    Выбивался ли я из сил? Наряжал ли себя в чалму?
    Подражал ли Димаджио Джо? Да ни в коем же разе!
    Я общителен был и мил, ибо помнил, что час тому
    прикатил в особняк на «пежо», а не в тундру на «КрАЗе».
    Всё, что делал я, было свежо, как растение в вазе.

Уходя, пожевал я льда. Пожелал доброй ночи всем.
Двум племянницам я подарил две зелёные груши.
И отправился в никуда. Но с три короба перед тем
губернатору наговорил возмутительной чуши.

    А снаружи мела зима. Но за нею пришла весна.
    Следом лето пришло, а потом - сразу осень, конечно.
    Предо мною - как в синема - скалы, заросли, племена
    возникали своим чередом и скрывались неспешно,
    то пылая бенгальским огнём, то чернея кромешно.

У меня был удачный день. Он не кончился до сих пор.
До сих пор я и гость и жених - на балу и в пекарне.
В небе, несколько набекрень, головной мой парит убор.
И фасады окраин родных не мешают пока мне.
А не то бы я камня от них не оставил на камне.

2001

ВОЛХОНКА

Душа в ухабах, денег ни гроша,
в мозгу помехи и морзянка.
А по Волхонке марсианка
проходит мимо не спеша.

Её осанка вся как нервный тик,
её глаза как две напасти.
При ней болонка лунной масти
и зонтик цвета электрик.

Танцует-пляшет зонтик за плечом.
Каблук подбит подковкой звонкой.
И тучи реют над Волхонкой.
Но марсианке нипочём.

Туда, где раньше был бассейн «Москва»,
она не смотрит и не слышит,
как всё вослед ей тяжко дышит.
Включая дышащих едва.

Бушует ливень, мокнет стар и млад.
С неё одной вода как с гуся.
Пойду в монахи постригуся.
Не то влюблюся в этот ад.

На Марсе жизни нет и счастья нет.
А если есть покой и воля,
то для чего я, чуть не воя,
таращусь тоже ей вослед?

Махнуть бы двести, крылья обрести
и полететь за ней, курлыча.
Спасти себя от паралича,
неотвратимого почти.

Но ни гроша, ни спирта, вот беда.
И как взлетишь, когда не птица?
Пойти в бассейне утопиться?
Так он закопан навсегда!

Сидел бы дома, ел бы свой творог,
с самим собой играл бы в нарды.
Но дёрнул чёрт за бакенбарды -
и на Волхонку отволок.

Зачем не форвард я из ЦСКА?
Зачем родился не в Гонконге?
Идёт вакханка по Волхонке.
Уже Остоженка близка.

Вон Юго-Запад с горки подмигнул.
Gaudeamus, alma mater,
где столько раз, ища фарватер,
я заблуждался и тонул...

А каблучок подковкой - звяк-звяк-звяк.
Волхонка в двух вершках от ада.
Болонка держится как надо.
А марсианка ещё как!

Одна надежда, что вот-вот с высот,
разрезав чёрный свод небесный,
в неё ударит свет отвесный.
И содрогнётся чёрный свод.

Вот-вот.

2001

ТЕМА ПОЛЁТА

Ни даже в самом тайном подполье,
ни на приволье, ни во дворце -
не знать нам, дева, вечной отрады.
Нет нам пощады. Пропасть в конце.

Зря мы так важно в искрах и дыме
правим гнедыми сразу шестью.
Вечен лишь ветер над пепелищем.
Счастье отыщем только в раю.

Но оглянуться не удаётся.
Дева смеётся. Длится полёт.
Свита с шампанским следом гарцует,
танцы танцует, песни поёт.

Что, дева, делать? Конечно, смейся.
Со свитой слейся, танцуй да пой.
Завтра пусть пропасть. Пусть ночь, пусть немощь.
Всё пыль, всё мелочь рядом с тобой.

2002

РАЙЦЕНТР

Мне ничего не надо. Монета есть, магазин под боком.
Правда, закрыли ближний, так это ладно, схожу в соседний.
Я ни рубля не должен собесу, рано пока по срокам.
Я военкому без интересу, мой формуляр - последний.

Дали квартиру в центре района, с библиотекой рядом.
В двух остановках от стадиона, ровно напротив клуба.
Из дому выйдешь - сразу культура, передом, а не задом.
Слева скульптура, справа скульптура, посередине клумба.

В библиотеке библиотекарь - мне не чета, вестимо.
Я-то, понятно, токарь да пекарь, что голова что шляпа.
А он прочёл все книги, сидит он строго, глядит он мимо.
Прямо король гишпанский, завлит губернский и римский папа.

Знает он всякий косинус-синус, разные там науки.
Может помножить минус на минус, а получить не минус.
Мой формуляр - последний. Хурму и фиги - в мои ли руки?
Раз он король гишпанский, ему и книги. А я подвинусь.

Пляшут на Солнце протуберанцы, зло прекословит благу.
А у гишпанцев - гордость, гишпанцы злу отвечают: не-а!
Где-то кому-то камень на шею - и в ледяную влагу.
А надо всею Гишпаниею безоблачное небо.

К вам, кабальерос, я не полезу в храм со своей обедней.
Книга здоровью малополезна, в ней и микроб и вирус.
Множьте там сами крокус на фикус. Мой формуляр - последний.
Маслом их мажьте, чикос-амигос, ешьте, а я подвинусь.

Мне ничего не надо. В квартиру въехал, обои клею.
Хлеба до завтра хватит, кефиру вдоволь, стреляться глупо.
Из дому выйду, гляну, моргая, встану - и прямо млею.
Слева скульптура, справа другая. Посередине клумба.

2003

БЕЛЫЙ БЕРЕГ

Был берег бел как снег. Не зря из века в век
белил его и чистил альпийских вод разбег.
На то, как берег бел, со склона сад смотрел.
В саду был дом, а в доме, дымясь, камин горел.

Дверной скрипел навес. И сад шумел, как лес,
пока закат струился - с вершин, с высот, с небес.
По склону мгла текла. И ты туда, где мгла,
холодными руками с собой меня влекла.

Потом опять высок и ясен был восток.
Опять прилив был звонок, опять певуч песок.
И все цветы земли, глаза раскрыв, цвели.
И Франция сияла за озером вдали.

Но стоны птичьих стай и вздохи волн меж свай
звучали так, как будто внушали мне: «Прощай!»
И берег, бел как мел, «прощай, прощай!» мне пел.
И ветер выл о том же, и тёмный сад шумел.

...Пришлось очнуться мне и прочь отплыть в челне.
Я плыл и жизнь другую задумывал вчерне.
Свежо дышал зенит. И дочиста отмыт
был берег тот, где ныне я начисто забыт.

И где огонь в камине моргает и дымит.
И сад шумит, шумит.

2002
Subscribe

  • Figaro qua, Figaro là

    Постдок по математике Анна Кисенхофер выиграла олимпийское золото (первое золото Австрии в летних играх с 2004 года). На олимпиаду она приехала одна,…

  • саморегуляция

    Что происходит с цивилизацией по мере продвижения научно-технического прогресса? В повести Стругацких "За миллиард лет до конца света"…

  • про волю к победе

    Начались четвертьфиналы Кубка мира по шахматам среди женщин. Самой острой партией тура была партия Александры Костенюк с Валентиной Гуниной.…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments