Женя (jenya444) wrote,
Женя
jenya444

Categories:

Щербаков, подборка стихов, пост 4

В нулевых Щербаков стал писать меньше, в среднем по 4-5 песен в год. Поэтому последняя (пока) подборка меньше, но качеством не хуже, а может и лучше. Отдельные опусы уже упоминались в этом журнале:

"Тарантелла" (на музыку Нино Рота): http://jenya444.livejournal.com/12942.html
"Песнь о Неведенье" и "Как будто": http://jenya444.livejournal.com/310460.html
"Тогда и там", "Там же, тогда же", "Сейчас и здесь" (на одну мелодию): http://jenya444.livejournal.com/406710.html

ТАРАНТЕЛЛА

Есть на планете город Питер. Он поделён на острова.
Будь в алфавите больше литер, я бы сложил из них слова.
Склеил бы опус я и даже целый бы эпос развернул.
Благо недавно в Эрмитаже я вдохновенье почерпнул.

        Вздумалось вдруг в ненастье мне зайти в Эрмитаж.
        Взял и зашёл. А на стене висит персонаж,
        мало заметный глазу ярких между личин.
        Но среди прочих сразу я его отличил.

Щёки и лоб его багровы, силы он полон и огня.
В цирке он мог бы гнуть подковы и багроветь, подковы гня.
Стать бы он дельный мог сановник. Важно смотрелся бы в седле.
Был бы в пехоте он полковник и канонир на корабле.

        Мог бы он всё на свете, вон какой габарит!
        Плохо, что на портрете он сидит и молчит.
        Ибо герой без жеста схож неведомо с чем.
        Повесть моя ни с места. Что ж, пойду и поем.

Неповторим и одинаков, город шумит, течёт Нева.
Жаль, в алфавите мало знаков, я бы сложил из них слова.
Я разместил бы всё по полкам, распределил бы мишуру.
Но персонажу (вой хоть волком) дела никак не подберу.

        Время летит. Бумага терпит. Кто виноват?
        В Питере шум и влага. Эрмитаж нарасхват.
        В зале, привычным фоном став, красуется холст.
        И персонаж на оном - брав, беспечен и толст.

Уж с тополей, дубов и буков жёлтая падает листва.
Нет в алфавите нужных буков, чтобы сложить из них слова.
Способа нет добиться толка от персонажа моего.
Всё потому, что был он только лодырь и больше ничего.

        Да, никаких не делал дел он, я узнавал.
        Целую жизнь пил-ел он, пел он и танцевал.
        Но на холсте прекрасном всплыл из небытия.
        Хоть и гулякой праздным был, как Моцарт и я.

Перья долой, подать фужеры, фрукты и музыку сюда!
Будем бездельничать, моншеры, будем лениться, господа!
Но, несмотря на нашу леность, много веков пускай подряд
ценят потомки нашу ценность и с замиранием хранят.

        Организуя стаи, пусть повсюду не раз
        правнуки наши наизусть цитируют нас.
        И над рекой Невою масс народных толпа
        пусть вознесёт главою нас превыше столпа.

2004

СКРИПАЧ И КОНКА

       Когда не долг бы владеть собою,
       я выл как волк бы. Но я не вою.
       Собой владею. Даже не лаю.
       Хоть и умею, да не желаю.
    
Допустим, осень. Век девятнадцатый кончается, кряхтя.
Во вторник, в восемь - проспект шумит как неразумное дитя.
И некий некто, достатка явно небольшого господин,
в конце проспекта сидит со скрипкой на скамейке, сам один.
    
       Напряг он руки, но не играет,
       а словно звуки перебирает.
       Одет не очень, скорей по лету.
       Но шляпы, впрочем, с ним рядом нету.
    
Меж тем всё туже сжимает сумрак не дожатое к восьми.
И рельсы тут же. Но не трамвай по ним, а конка с лошадьми.
Скрипач в смятенье: никак музыка не даётся, почему?..
И вдруг - виденье сигналит веером из сумрака ему.

       В кудрях заколка. Запястья тонки.
       То - незнакомка в окошке конки.
       Глядит кокетка туда, где скрипка.
       И, как монетка, летит улыбка.
    
И чуть не плача бедняк бежит за незнакомкой завитой:
а вдруг удача? А вдруг тот самый неразменный золотой?..
Мечтатель бледный! Каких ты лакомств на базаре наберёшь -
на этот медный, на виды видевший зелёный этот грош?

       Признать фиаско. В чулан забиться.
       Поскольку сказка не может сбыться.
       Но сердце тает, сомненье гложет:
       никто ж не знает, может и может...
    
Какая мука! Бывало, счастию кричишь: останься, эй!
В ответ ни звука. И только искры от залётных лошадей.
Вдогонку мямлишь: при чём тут веер, дескать, осень на дворе!
А сам - упрям лишь. Но неудачлив и одет не по поре.
    
       Заснул богато. Очнулся бедно.
       Былое злато померкло медно.
       Удач не стало. Гроши, алтыны.
       Была мечта-а - и нет мечты-ы.
       Какая мука!..
    
Но сердце тает - и, с кем неведомо печалями делясь,
скрипач играет. Виденья схлынули, музыка удалась.

2005

EAST COAST

Налево, на восток (на «ост», а не на «вест»)
в моторном шарабане на колёсах безотказных.
Не требуя отнюдь от местности окрест
моментов ни чудесных, ни чудных, а лишь бы разных.

Нахально перейдя (на «ты», а не на «вы»)
с доселе иноземной синевой и позолотой,
на сколько-то недель изгнать из головы
клинический припев «давай-давай... работай-работай!»

И - смело на восток. По-местному - на east.
Налево от всего, на всех парах, без перегрева.
Дорога как душа. Душа как чистый лист.
Её теперь как хочешь ты раскрась - она налево.

Проездом посетить приветливый приют,
где стелят мягче мягкого и кормят осетрами,
где сладкого нальют... и терпкого нальют...
И впрок ещё снабдят, сказав «а это уж вы сами».

И - снова на восток. Всё круче, всё левей,
считая перегоны в среднем вёрст по полтораста.
Куда-то вскачь долой, по-местному - away,
без карты, наугад почти, per aspera ad astra.

Налево, наобум. Со скоростью колёс,
какую объясни поди-попробуй пехотинцу.
К моментам вне времён. К ландшафтам без берёз.
К зверинцу, наконец. А почему б и не к зверинцу?

Там тигры молодцы: имеют имена,
умеют ухмыляться наподобие сатиров
и даже ловят птиц. А публика шумна -
и громко птиц жалеет, но болеет вся за тигров.

А можно и в музей, где сколько-то цветных
содержится полотен живописца из Толедо -
и публика шумна, и хочется  иных
построить на плацу и застрелить из пистолета...

Налево, на восток. На самый крайний «ост».
Навряд ли от отчаянья, ничуть не от режима.
К невесть какой воде. По-местному - на coast.
По-нашему - на берег. Для чего - непостижимо.

И скоро-скоро он, искомый берег-брег,
мелькнёт по курсу прямо в виде плёса или мыса,
мелькнёт и намекнёт, что кончился пробег,
что кончился побег, имевший цель, но чуждый смысла.

И значит - отвыкай, едва войдя во вкус,
в мотеле многоярусном располагаться на ночь,
вносить истекший день в графу с пометой «плюс»,
раскладываться замертво и разлагаться напрочь...

Пускай на снимке сер окажется залив,
размажется прилив, помнётся контур каравеллы:
трофеи - не для нас. Итог и так счастлив -
охотничья ничья, стрелки хмельны, мишени целы.

Остынет, отдохнув, моторный шарабан.
А нам - десерт отвальный с коньяком и со слезами.
Потом - в аэропорт. А там - в аэроплан.
И вверх, и на восток опять... Но это уж мы сами.

2005

НАДО БЫЛО

Десять первых лет — я в изумлении таращился на белый свет.
Впрочем, и потом — воспринимал происходящее с открытым ртом.
Даже и затем — ещё, разинув рот, нередко замирал я, нем,
чуть только возникало предо мной
иного пола существо и повергало в зной.

Раз в густом метро одно такое угодило мне зонтом в ребро.
Всякий тут бы взвыл — а я, напротив, приосанился и рот закрыл.
В загсе номер пять нам поручили подружиться и совместно спать.
Я лестницей бежал бы боковой —
но там с букетами и в галстуках сиял конвой...

Десять первых лет мы утешались идеалами, которых нет.
Кризис рос, как флюс. Изъяны нечем было крыть, и назревал конфуз.
Вдруг узналась весть, что можно крыть материалами, которых есть,
и мы не постояли за ценой —
и, где потрескалось, навесили ковёр стенной.

Цел он и сейчас. Его бахромчатые джунгли поражают глаз.
В джунглях виден лев, и на лице его голодном очевиден гнев.
Ясно, что не Босх, но тоже душу веселит и тренирует мозг.
Недаром очень много вечеров с тех пор
я скоротал, в узор означенный вонзая взор.

Вечер гас и тлел. Гуляли мухи по ковру. А я сидел, смотрел.
Думал года два — пока не выдумал, что муха интересней льва.
Лев пред мухой прост: всего-то пафоса, что грива, аппетит и хвост.
А у неё и крылышки и ножек шесть!
Она довольствуется крохами, которых есть...

Сыну в десять лет мы подарили барабан, а надо было — нет.
Мальчик — меломан. Повсюду ходит с барабаном и бьёт в барабан.
А когда не бьёт — то окунаешься в безмолвие, как муха в мёд.
И чудится тебе, что только рот закрой —
и всё желаемое сбудется само. Нет? Ой.

2007

ПЕСНЬ О НЕВЕДЕНЬЕ

На тринадцатый день календарь стушевался, и время повисло отвесно.
Жили в нём и не ведали мы —
ни о том, сколько нам до отъезда, ни о том, доживём ли...

И когда от неведенья мне и тебе
почему-либо делалось не по себе —
до заката пустую покинув гостиницу, шли мы в деревню.
Словно снеди и вправду хотели простой
(что осталась ещё от недели Страстной),
то есть местной еды. Впрочем, столь же безрадостной, сколь и густой.

И природа цвела, и на пасеке ульи гудели, как струны в рояли.
А в воде, вдоль которой мы шли,
неподвижные рыбы стояли, шевеля только ртами...

Но иною казалась еда, чем ждалась,
и над заводью заросль кололась и жглась,
и не пресной от берега веяло мелью, но далью и солью.
Намечалось начало всего, что затем.
И душа совпадала с немыслимо чем.
И мерещилось ей, будто небо рыдало над этим над всем.

Ничего-то оно не рыдало, скорей хохотало оно и глумилось,
да не вслух, не для нас, высоко.
А Неведенье сладко дымилось — как река, то есть рядом.

И, случись нам скатиться в Неведенье то,
чтобы там воплотиться немыслимо в что,
ничего-то с собою не взяли мы — кроме бы этих каникул,
чей напев был неладен и голос — хоть брось,
где не всё то цвело, что кололось и жглось,
где ничто не умело как следует сбыться. И вот — не сбылось...

Где и выжили мы бы едва ли, но где
неподвижные рыбы стояли в воде —
как во сне, обнимающем вечность, но длящемся меньше секунды;
где душа лишь себя не боялась одной —
и надменное небо смеялось над мной,
но грозой не лилось и глазам не являлось. Плыло стороной.

2007

ЗАВТРА, ВЧЕРА, ВСЕГДА

В городе вчера пришла в движенье почва.
Ратуши и плац попятились, качнувшись.
Памятник осел, внушительность утратив.
Хрустнули пласты — но тут же всё затихло.

Трепета курьёз не вызвал в горожанах.
Молча над едой склонились кто попроще.
Умные руками развели и только.
Мудрые между собой переглянулись.

С год тому примерно было точно то же.
Может, и не точно то же, но примерно.
Молния задела дом неподалёку.
Впрочем, ничего, жильцы не пострадали.

Разве что один как будто помешался.
Тот, что не вполне здоровым слыл и прежде.
Глубже начал он впадать в оцепененье.
Чаще замирал и вскоре вовсе замер.

Комнату учло жилищное начальство.
Вещи увезла машина грузовая.
Скудно жил жилец, конторские всё книги.
Был он счетовод и на дом брал работу.

Мельком удивились, нехотя вчитавшись.
Думали — баланс, а это амфибрахий.
Быстро увязали, ловко погрузили.
Двигатель взревел — и тоже всё затихло.

Надо же, вчера какая вновь нелепость.
Жди опять ремонтников и следопытов.
Впору замыкать ворота на щеколду.
Cлишком что-то много стало совпадений.

2009

ТОГДА И ТАМ

Тогда и там, когда и где назначишь,
о небо, ты живыми нас опять,
неужто петь велишь, а ноты спрячешь
меж тех же звёзд, которых не объять?

Начав с нуля в оптические стёкла
обзор высот, как ныне и досель,
не к тайнам ключ, а только меч Дамокла
найдём мы там — опять ужель?

Сегодня пусть осваивать изустно
взаймы ничей нам выпало мотив:
бывало солоно, бывало вкусно,
и мало кто ушёл не заплатив.

Но завтра нас, уставших повторяться,
ты, небо, вновь безмолвием не встреть.
Не дай в твоих потёмках потеряться.
Не дай в лучах твоих сгореть.

О звёздный плен! Тугая ткань паучья!
Когда теням вернёшь ты кровь и плоть,
отбей начальный такт, напой созвучья.
Не все, но часть, не так чтобы, но хоть.

Сыграй сигнал — не быть опять на страже.
Опять мотив, но выше на ступень...
Пусть раньше он подастся нам, чем даже
насущный хлеб на каждый день.

2009

КАК БУДТО

Опять торговец бумажным счастьем
свой короб носит по дворам и ручку крутит.
На всём приморье — туман с ненастьем,
а он о радугах поёт. Должно быть, шутит.
Кромешный смог на город лёг, в порту заторы...
А счастье — что ж! Всё только ложь.
Где света ждёшь — всё шторы.

Бумажной чушью шутник торгует,
распелся — что твой зазывала перед пьесой.
Как будто знает, о чём толкует,
хотя сюжет и от него закрыт завесой.
Катрин-шарман... туман, туман в порту ненастном.
За грош соврав — торгаш не прав.
Но спев-сыграв — воздаст нам.

Одна музыка — товар дешёвый,
её кто разве что не чуток, тот не слышит.
Она пред светом покров тяжёлый
пускай не сдвинет, но всколеблет и всколышет.
Что там за ним? Конечно, Крым. Конечно, бухта.
Катрин-шарман, жасмин-шафран...
А не туман. Как будто.

Покров сомкнётся, жасмин завянет.
Шарманку выбросив, торгаш освоит лютню.
В чём соль сюжета — ясней не станет,
но дым над гаванью растает сам к полудню.
Условный знак пришлет маяк, моргнув из Крыма.
А ровно в час придет баркас,
на этот раз — не мимо...

Всё дело в нотной беспечной строчке.
Не ты поладишь с ней: она с тобой поладит.
Расчёт по курсу — в конечной точке,
где разве только кто не чуток, тот не платит.
А Крым ли там, иль Амстердам, Марсель, Калькутта...
Отсель дотоль — всё только соль.
Да соль-бемоль. Как будто.

2011

ТАМ ЖЕ, ТОГДА ЖЕ

Рыдай, труба, над морем и прибоем!
Прощальный наш трубя привет волнам,
в кочевье посуху своим ты воем
напутствуй нас. И впредь сопутствуй нам.

Ничья родня, дельфиньи побратимы,
материка достигшие в ладье,
большой землёй теперь должны пройти мы —
и выйти вновь к большой воде.

Вот-вот замрёт музыка брызг и пены,
затмит глаза разлука с синевой.
Но наших странствий ты, труба, напевы
на здешний лад, коль сможешь, перевой.

Весьма всерьёз мы в лес идём медвежий,
где редок луч, ленив и робок звук —
и как бы нет обоих побережий.
Но есть молва о них, о двух.

Молве ли той, туземцу ли в вигваме
морской акцент берёмся мы привить?
Не уставай, труба. Напето нами
обильно впрок. Всего не перевыть.

Вот-вот отряд построится в колонны
для долгих вёрст и трудного труда.
Глаза темны. Движенья экономны.
Ничья родня. Лиха беда.

2011

СЕЙЧАС И ЗДЕСЬ

В конце времён, в похмелье карнавальном,
резвимся мы меж масок и гримас.
Что будет после нас — того не жаль нам.
Ничто иным не будет, чем при нас.

Почём нам знать, грызя орешки с блюдца,
что в свой черёд, ещё до главных блюд,
уже слились (не то вот-вот сольются)
«тогда и там» с «теперь и тут».

Пока в руках штурвалы и поводья.
Пока не наш закон — семь раз отмерь.
Ко всем словам у нас одна мелодия:
па-па-ба-па, судьба стучится в дверь.

Никак невмочь заметить из-под маски,
что дверь снята, пустой дверной косяк —
и мрак вокруг, и надпись по-романски:
входя, оставь надежду всяк.

Валим валом и платим бесшабашно
сезонный взнос — авансом, как в метро.
Кассирам весело, актёрам страшно.
Такой аншлаг — а действие мертво.

Воздета длань, подставлена ланита,
и есть удар, но нет за ним хлопка...
Похоже, что commedia finita.
Пора-пора. Пока-пока.

2012
Subscribe

  • Иерусалимский Либерман

    К представленному тут ( https://classic-art-ru.livejournal.com/525846.html) автопортрету Либермана 1913 года добавлю его автопортрет 1920 года, оба…

  • За нашу и вашу победу

    Шёл домой от остановки иерусалимского трамвая. Прошёл угол улицы Бар Кохба и Партизанской.

  • их нравы

    На севере Израиля в долине Хула аисты устраиваются на ночлег на соснах и елях. Видели вблизи, как садился на дерево один такой птеродактиль. Видели,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments