Женя (jenya444) wrote,
Женя
jenya444

Белла

"Мой отец, Абрам Самойлович (1892-1980), был самым младшим ребенком в семье Розенфельдов", - пишет его сын, математик Борис Абрамович Розенфельд (1917-2008). Он же приводит год рождения своей тёти, Берты (позже Беллы) Розенфельд - 1890. Другая возможная дата - 1889 год, обе отличаются от официального года рождения (1895): Белла Розенфельд (в замужестве - Шагал) скинула себе лет пять-шесть. Под катом из той же книжки про дом Розенфельдов в Витебске, это дом родителей Беллы:


Мой дед Шмуэль-Ноах бен Ицхак Розенфельд (1863-1923) родился в местечке Лиозно близ Витебска в небогатой и очень религиозной семье. В русских документах деда звали Шмуль-Неух и Самуил-Наум. Своим учителем дедушка считал раввина из местечка Копысь, которого в семье называли "копишенер ребе". 16-ти лет дед окончил ешиву и получил право стать раввином. Но раввином он не стал: его глубокая религиозность и хорошее знание священных книг, которые в то время считались свидетельством высоких моральных качеств, привлекли внимание богатого витебского купца Боруха-Aaрoнa Левьянта. Левьянт выдал за него свою единственную дочь Фриду-Алту (1863-1943). Меня назвали Борисом в честь ее отца. Левьянт помог молодоженам открыть ювелирный магазин, товары первоначально были получены в кредит благодаря высокой репутации деда. Впоследствии деду и бабушке принадлежало несколько ювелирных магазинов на одной из главных улиц Витебска, и дедушка получил звание купца второй гильдии. Торговлю и хозяйство семьи вела бабушка, которая унаследовала у своего отца деловую хватку и предприимчивость, а дедушка читал священные книги и размышлял о них.

В первое время после установления советской власти в Витебске большевики не трогали моего деда, как они поступали с другими "буржуями", по-видимому, по той причине, что одним из близких соратников Ленина был Лев Борисович Каменев, настоящая фамилия которого была Розенфельд. Мой отец рассказывал мне, что вскоре после Октябрской революции дед получил богатую посылку из Москвы от Л.Б.Каменева, который, по-видимому, был внуком Шмуйлы Розенфельда и ошибочно отождествлял его с моим дедом. Дед отправил посылку обратно, после чего витебские большевики поняли, что у него нет никаких контактов с Кремлем. После этого чекисты забрали все товары из магазинов деда и все ценные вещи из его квартиры и арестовали бабушку (они забрали не только все товары, но также сейфы и даже столовое серебро, подняли паркет и продырявили стены в поисках спрятанных сокровищ, и продержали бабушкку несколько дней в тюрьме). После возвращения бабушки она и дед переехали в Москву, где поселились в квартире их зятя Марка Шагала.

Дед и бабушка умерли в Москве, я хорошо помню их обоих. Во время войны бабушка была в эвакуации вместе с моей мамой в городе Кирове (Вятке), и умерла вскоре после возвращения в Москву. Когда мы с отцом после войны посетили Витебск, дома, в котором жила семья моего отца, уже не было, на его месте был сквер. Младшая сестра моего отца Берта в книге "Горящие огни", воспоминании о своем детстве и юности, подробно описала этот дом. Дом был четырех этажный с внутренним двором. На первом этаже были три ювелирные магазина деда и бабушки, гостиница, с окнами выходившими во двор, кондитерская Жана- Альберта и несколько магазинов, принадлежавших разным хозяевам. После разорения дед и бабушка переехали в Москву и поселились в квартире тети Берты в "доме со львами " на углу Садового кольца и Лихова переулка. Дед умер в Москве в 1923 г., бабушка, которая была его сверстницей, пережила дедушку на 20 лет. Мы с отцом посещали бабушку каждый праздник, разговаривали мы с ней только на идиш.

В 1918 г. семья Шагалов находилась в Москве и меня годовалого ребенка привезли на празнование 2-летия Идочки. Мы часто бывали у Шагалов в их московской квартире, туда переехали из Витебска мои дедушка и бабушка.




А вот из первой части книжки Беллы Розенфельд, написанной во Франции на идиш. В предисловии она оплакивает эпоху, которая ещё была жива, ей оставалось всего несколько лет. Белла умерла в августе 1944, чудом успев уехать в Америку из Франции, и какие-то жуткие слухи до них уже дошли.


Мне почему-то хочется писать, мало того — писать на неуклюжем родном наречии, на котором я и говорить-то не говорила, с тех пор как покинула родительский дом. Детские годы вдруг возвращаются издалека, подступают все ближе и ближе, так близко, что вбирают мое дыхание. Ясно вижу пухленькую девчушку, что носится по всему дому, влетает во все двери по очереди или влезает на широкий подоконник и, затаившись, лежит на животе да болтает задранными ногами, — это я. Отец, мама, обе бабушки, красавец дедушка, вся наша семья и семьи соседей, свадьбы и похороны, богачи и бедняки, улицы и сады нашего городка — все протекает перед глазами, как неспешные воды глубокой Двины.

Моего дома больше нет. Все прошло, все, наверное, вымерло. Отец — да будет он нам заступником на небесах! — умер. Мама живет Бог весть! — в гойском городе, среди чужих. Дети рассеяны кто где — на этом и на том свете. Но из всего сгинувшего наследства каждый унес с собой, как клочок отцовского савана, память о родном доме, его дух. Я разворачиваю свой клочок наследства — и поднимаются запахи этого старого дома.

Уши наполняются звуками — голоса в магазине, напевное молитвословие раввина по большим праздникам. Тени скользят из всех углов, и стоит коснуться какой-нибудь из них, как она увлекает меня в призрачный хоровод. Тени обступают, толкают в спину, хлопают по плечам, хватают за руки и за ноги, наконец, облепляют меня все разом, точно жужжащий мушиный рой в знойный полдень. И никуда от них не скрыться.

И вот однажды мне захотелось вырвать из небытия день, час, минуту той позабытой жизни. Но как... как, Боже мой, оживить мгновения? Извлекать капли жизни из засохших воспоминаний так трудно! Тем более что эти скудные воспоминания меркнут, меркнут и вскоре исчезнут со мною вместе. Я бы хотела их спасти. Да ведь и ты, мой верный, нежный друг, помнится, не раз просил меня рассказать, как я жила до встречи с тобой. Что ж, пишу для тебя. Тебе наш город еще дороже, чем мне. И ты своим любящим сердцем поймешь все то, чего я не сумею высказать словами. Одно лишь мучает. А поймет ли моя кровиночка-дочка, которая в том доме провела всего лишь год, первый год своей жизни?




Последний текст, который я хочу показать, это послесловие к книжке, написанное Шагалом.

Белла всегда мечтала стать актрисой. И стала ею, играла на сцене, имела успех. Но вернулся из Парижа я и женился на ней. А потом мы уехали во Францию вместе. С театром было покончено навсегда. Долгие годы ее любовь освещала все, что я делал. Но у меня было чувство, словно что-то в ней остается нераскрытым, невысказанным, что в ней таятся сокровища, подобные берущему за сердце «Жемчужному ожерелью». Ее губы хранили аромат первого поцелуя, неутолимого, как жажда истины. Откуда эта скрытность от друзей, от меня, эта потребность оставаться в тени? Так продолжалось до последних, проведенных в изгнании лет, когда в ней пробудилась еврейская душа, ожил язык предков. Стиль, в котором написаны «Горящие огни» и «Первая встреча», — это стиль еврейской невесты, изображенной в еврейской литературе. Она писала, как жила, как любила, как общалась с друзьями. Слова и фразы ее подобны мареву красок на полотне. С кем сравнить ее? Она ни на кого не похожа, она одна-единственная, та Башенька-Беллочка, что смотрелась в Двину и разглядывала в воде облака, деревья и дома. Люди, вещи, пейзажи, еврейские праздники, цветы — вот ее мир, о нем она и рассказывает.

В последнее время я часто заставал ее читающей ночью в постели, при свете маленькой лампы, книги на идише.

— Так поздно? Давно пора спать.

Помню ее в номере загородной гостинцы за несколько дней до того дня, когда она уснула навечно. Как всегда свежая и прекрасная, она разбирала свои рукописи законченные вещи, наброски, копии. Подавив шевельнувшийся страх, я спросил:

— Что это вдруг ты решила навести порядок?

И она ответила с бледной улыбкой:

— Чтобы ты потом знал, где что лежит...

Она была полна глубокого, спокойного предчувствия. Словно вижу ее, как тогда, из гостиничного окна, сидящей на берегу озера перед тем, как войти в воду. Она ждет меня. Все ее существо ждало, прислушивалось к чему-то, как в далеком детстве она слушала лес. Вижу ее спину, ее профиль. Она не шевелится. Ждет, размышляет и уже угадывает что-то потустороннее... Смогут ли сегодняшние, вечно спешащие люди вникнуть в ее книги, в ее мир? Или прелесть ее цветов, ее искусства оценят другие, те, что придут позже?

Последнее, что она произнесла, было:

— Мои тетради...

2 сентября 1944 года, когда Белла покинула этот свет, разразился гром, хлынул ливень. Все покрылось тьмой.

Марк Шагал, Нью-Йорк, 1947



bella2b

Марк Шагал и Белла Розенфельд, Париж, 1935.
Subscribe

  • Две Жанны

    24 июня 1901 года в Париже состоялась первая крупная выставка Пикассо. Художнику ещё не было 20 лет, а на выставке было показано чуть ли не 75 его…

  • Где мчится поезд Воркута — Ленинград

  • не, от

    В конце концов явился мне спасительный ответ - И, сам не свой от радости, я вновь полез в блокнот, Нашарил там строку, где "все мы движемся на…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments

  • Две Жанны

    24 июня 1901 года в Париже состоялась первая крупная выставка Пикассо. Художнику ещё не было 20 лет, а на выставке было показано чуть ли не 75 его…

  • Где мчится поезд Воркута — Ленинград

  • не, от

    В конце концов явился мне спасительный ответ - И, сам не свой от радости, я вновь полез в блокнот, Нашарил там строку, где "все мы движемся на…