Женя (jenya444) wrote,
Женя
jenya444

Categories:

Виже Лебрен (Vigee LeBrun) - пост первый

(В качестве эпиграфа - пост о другой французской художнице - http://crivelli.livejournal.com/750337.html, https://crivelli.dreamwidth.org/521658.html)

На самом деле, я никогда не увлекался этой художницей. Она нравится моей жене. Но тут после поста Гали-Даны я решил посмотреть на ее работы в интернете (визуально помню только одну картину в вашингтонской Национальной галерее) - очень недурно. А уж жизнь у нее была столь богата на события, что можно просто роман писать. Итак, сначала краткая информация из Википедии:

Мари Элизабет Луиза Виже-Лебрен (фр. Élisabeth-Louise Vigée-Le Brun, урождённая Виже, Лебрен по мужу; 16 апреля 1755, Париж — 30 марта 1842, там же)  -  французская художница. <...> В 1776 г. Виже вышла замуж за Жана Батиста Пьера Лебрена, художника и, в большей степени, торговца живописью. Связи мужа усилили популярность юной художницы-портретистки в среде французской знати, и в конце концов Виже-Лебрен была приглашена в Версаль рисовать королеву. Мария Антуанетта очень высоко оценила работу художницы и засыпала её дополнительными заказами, а в 1783 г. оказала, со своей стороны, определённое давление на французский художественный истеблишмент с тем, чтобы Виже-Лебрен была благополучно избрана в члены Королевской академии живописи и скульптуры. C 1780-х гг. Виже-Лебрен много ездила по Европе (часто вместе с мужем), работая в разных странах. В этих поездках ею были написаны портреты многих царственных особ, государственных деятелей и иных заметных фигур...

Мне понравилась выделенная фраза. Примерно так же написано в моей книжке Мандельштама: начался воронежский этап творчества поэта. О том, зачем Виже Лебрен много ездила по Европе, она сама написала воспоминания (вот тут - перевод на английский, вот тут - несколько отрывков по-русски)

Вот отрывок из письма к графине Куракиной - о бегстве из Парижа в 1789м:


Я оставила начатыми многие портреты, в том числе и мадемуазель Конта, и отказалась писать мадемуазель де Лаборд, ставшую впоследствии герцогиней де Ноайль, которую приводил ко мне ее отец; тогда сей очаровательной девице было едва ли шестнадцать лет. Но теперь дело касалось не успеха и не денег, а самой жизни, и надо было спасать свою голову. Я велела нагрузить мой экипаж и взяла паспорт,чтобы назавтра же уехать вместе с дочерью и ее гувернанткой. Но в тот же день ко мне явилась толпа национальных гвардейцев с ружьями. Большинство из них были пьяны, дурно одеты, и на всех лицах отображалось крайнее озлобление. Несколько человек, подойдя ко мне, в самых грубых выражениях объявили о запрете для меня куда-либо ехать и приказали безвыездно оставаться на месте. Я отвечала на сие, что теперь каждому дана свобода, и я желаю воспользоваться законным своим правом. Меня даже не стали слушать и только твердили одно и то же: «Гражданка, вы никуда не поедете». Наконец они ушли, и я предалась жестоким терзаниям, как вдруг возвратились ко мне двое из их банды, которые показались мне не столь страшными. «Сударыня, — сказал один из них, — мы ваши соседи и хотим дать вам совет: уезжайте, и как можно скорее. Здесь вы все равно не сможете жить. А нам жаль вас, вы так переменились. Но отправляйтесь не в своем экипаже, а дилижансом, так будет вернее».

От души поблагодарив их, я последовала доброму сему совету, для чего послала взять три места,желая непременно увезти с собой дочь, которой было тогда пять или шесть лет. [Пряям. Дочке было девять - прим ред. :)] Однако свободные места оказались только на две недели вперед, поелику дилижансом уезжали все подобные мне эмигранты. Я настолько переменилась, что когда пришла попрощаться с матушкой, она узнала меня только по голосу, хотя мы не виделись всего три недели. Наконец наступил сей долгожданный день пятого августа, совпавший с отправкой короля и королевы, окруженных пиками, из Версаля в Париж. Брат мой был свидетелем прибытия Их Величеств в Ратушу. Зная,что я должна ночью уехать, он пришел в десять часов вечера. «Никогда королева не была столь величественна, как сегодня», — сказал он и присовокупил еще благородный ответ ее г-ну де Байи: «Я все видела, все поняла и все забыла».

События сего дня столь встревожили меня за судьбу Их Величеств и вообще всех порядочных людей, что я приехала к дилижансу в неописуемом состоянии. Я страшно боялась Сент-Антуанского предместья, через которое надо было ехать к заставе Трон. До него меня провожали брат, добрейший г-н Робер и мой муж, которые охраняли дверцы дилижанса. Но сие столь страшное для нас предместье было совершено спокойно, поелику все его обитатели днем ходили в Версаль, чтобы схватить королевскую фамилию, и теперь усталость свалила их с ног. В дилижансе передо мной сидел чрезвычайно грязный и источавший зловоние человек, который по простоте своей рассказывал, как ему удалось украсть часы и о других своих подвигах. К счастью, он не увидел на мне ничего для себя соблазнительного; я взяла с собой лишь немного белья и двадцать четыре луидора. Все вещи, драгоценности и прочие плоды моего труда были оставлены в Париже у мужа, который все это пустил по ветру. За границей я жила только портретами. Мало того что г-н Лебрен никогда не присылал мне денег, он еще весьма жалостливо умолял в письмах о помощи, и я послала ему однажды тысячу экю, а потом и еще сто луидоров и такую же сумму несколько позднее отправила матушке.

Сидевший передо мною вор говорил не только о своих подвигах, он все время требовал повесить на фонаре таких-то и таких-то людей, среди коих было множество моих знакомых. Он перепугал мою дочь, и я, набравшись смелости, сказала ему: «Прошу вас, сударь, не говорите об убийствах при ребенке». Он замолчал и даже пытался играть с нею. Кроме того, на нашей скамейке сидел еще и отъявленный якобинец из Гренобля, человек лет пятидесяти, безобразный и с желчным лицом. Всякий раз, когда мы останавливались в трактирах на обед или ужин, он начинал свои ужасные разглагольствования. Во всех городах дилижанс сразу окружала целая толпа, чтобы узнать парижские новости, и этот якобинец выкрикивал: «Не беспокойтесь, ребята, мы в Париже прищемим хвост булочнику и булочнице. Заставим их принять конституцию, и все будет в порядке». Собравшиеся пустоголовые ротозеи слушали его как оракула. Все это делало для меня дорогу еще более тягостной. Я не опасалась уже за самое себя, но было страшно подумать, что станется с матушкой, братом, всеми моими друзьями и особенно с Их Величествами. В течение всего нашего пути, почти до самого Лиона, к нашему дилижансу подъезжали всадники и говорили, будто король и королева убиты, а Париж охвачен пожарами. Бедная моя дочь дрожала от страха, представляя, что отец ее убит, а дом наш сожжен. Едва я успевала хоть как-то успокоить ее, подъезжал другой всадник с рассказами все о тех же ужасах.


Наконец я приехала в Лион и сразу же направилась к г-ну Арто, негоцианту, которого мне случалось принимать в Париже вместе с его женой. Хоть оба они были мало мне известны, но все-таки внушали некоторое доверие, благодаря общности наших взглядов на все тогда происходившее. Прежде всего я хотела узнать, правда ли, что король и королева убиты, и, благодаря Богу, меня успокоили на сей счет. Сначала г-н и г-жа Арто не могли даже узнать меня, и не только потому, что я так сильно изменилась,  - на мне было платье работницы с большой вуалью. В пути я не раз благодарила себя за сию предосторожность, поелику в последнем Салоне был выставлен мой автопортрет с дочерью на руках, который я написала для г-на д'Анжвилье. После эмиграции его владельца он был конфискован и отдан в Министерство внутренних дел. Гренобльский якобинец говорил о сей выставке и даже хвалил мой портрет. Я дрожала от страха быть узнанной и всячески старалась спрятать свое лицо, благодаря чему, а также переодеванию, отделалась одним только испугом.

Вот эта картина - автопортрет с дочкой Жюли, 1789, Лувр.




Другие картины этой замечательной художницы я скоро выставлю в сообществе

classic_art_ru

Subscribe

  • За нашу и вашу победу

    Шёл домой от остановки иерусалимского трамвая. Прошёл угол улицы Бар Кохба и Партизанской.

  • их нравы

    На севере Израиля в долине Хула аисты устраиваются на ночлег на соснах и елях. Видели вблизи, как садился на дерево один такой птеродактиль. Видели,…

  • внимание к деталям

    Штирлиц брёл по улицам тихого немецкого городка. Голос за кадром: "Ничто не выдавало в нём советского разведчика — разве что волочившийся…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments